– Дай ему что-нибудь, Митя, – говорила Грушенька, – подари ему, ведь он бедный.
Ах, бедные, обиженные!..
Знаешь, Митя, я в монастырь пойду.
Нет, вправду, когда-нибудь пойду.
Мне Алеша сегодня на всю жизнь слова сказал… Да… А сегодня уж пусть попляшем.
Завтра в монастырь, а сегодня попляшем.
Я шалить хочу, добрые люди, ну и что ж такое, Бог простит.
Кабы Богом была, всех бы людей простила:
«Милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех».
А я пойду прощения просить:
«Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что».
Зверь я, вот что.
А молиться хочу.
Я луковку подала.
Злодейке такой, как я, молиться хочется!
Митя, пусть пляшут, не мешай.
Все люди на свете хороши, все до единого.
Хорошо на свете.
Хоть и скверные мы, а хорошо на свете.
Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие… Нет, скажите, я вас спрошу, все подойдите, и я спрошу; скажите мне все вот что: почему я такая хорошая?
Я ведь хорошая, я очень хорошая… Ну так вот: почему я такая хорошая? – Так лепетала Грушенька, хмелея все больше и больше, и наконец прямо объявила, что сейчас сама хочет плясать.
Встала с кресел и пошатнулась. – Митя, не давай мне больше вина, просить буду – не давай.
Вино спокойствия не дает.
И все кружится, и печка, и все кружится.
Плясать хочу.
Пусть все смотрят, как я пляшу… как я хорошо и прекрасно пляшу…
Намерение было серьезное: она вынула из кармана беленький батистовый платочек и взяла его за кончик, в правую ручку, чтобы махать им в пляске.
Митя захлопотал, девки затихли, приготовясь грянуть хором плясовую по первому мановению.
Максимов, узнав, что Грушенька хочет сама плясать, завизжал от восторга и пошел было пред ней подпрыгивать, припевая:
Ножки тонки, бока звонки, Хвостик закорючкой.
Но Грушенька махнула на него платочком и отогнала его:
– Ш-шь!
Митя, что ж нейдут?
Пусть все придут… смотреть.
Позови и тех, запертых… За что ты их запер?
Скажи им, что я пляшу, пусть и они смотрят, как я пляшу…
Митя с пьяным размахом подошел к запертой двери и начал стучать к панам кулаком.
– Эй вы… Подвысоцкие!
Выходите, она плясать хочет, вас зовет.
– Лайдак! – прокричал в ответ который-то из панов.
– А ты подлайдак!
Мелкий ты подлечоночек; вот ты кто.
– Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться, – сентенциозно заметил Калганов, тоже не под силу себе охмелевший.
– Молчи, мальчик!
Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше сказал подлеца.
Не составляет один лайдак Польши.
Молчи, хорошенький мальчик, конфетку кушай.
– Ах какие!
Точно они не люди.
Чего они не хотят мириться? – сказала Грушенька и вышла плясать.