– О, как я вам благодарна!
Видите, я закрываю глаза и думаю: если все веруют, то откуда взялось это?
А тут уверяют, что все это взялось сначала от страха пред грозными явлениями природы и что всего этого нет.
Ну что, думаю, я всю жизнь верила – умру, и вдруг ничего нет, и только «вырастет лопух на могиле», как прочитала я у одного писателя.
Это ужасно!
Чем, чем возвратить веру?
Впрочем, я верила, лишь когда была маленьким ребенком, механически, ни о чем не думая… Чем же, чем это доказать, я теперь пришла повергнуться пред вами и просить вас об этом.
Ведь если я упущу и теперешний случай – то мне во всю жизнь никто уж не ответит.
Чем же доказать, чем убедиться?
О, мне несчастие!
Я стою и кругом вижу, что всем все равно, почти всем, никто об этом теперь не заботится, а я одна только переносить этого не могу.
Это убийственно, убийственно!
– Без сомнения, убийственно.
Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно. – Как? Чем?
– Опытом деятельной любви.
Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно.
По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей.
Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу.
Это испытано, это точно.
– Деятельной любви?
Вот и опять вопрос, и такой вопрос, такой вопрос!
Видите, я так люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда бросить все, все, что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия.
Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе непреодолимую силу.
Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы меня испугать.
Я бы перевязывала и обмывала собственными руками, я была бы сиделкой у этих страдальцев, я готова целовать эти язвы…
– И то уж много и хорошо, что ум ваш мечтает об этом, а не о чем ином.
Нет-нет да невзначай и в самом деле сделаете какое-нибудь доброе дело.
– Да, но долго ли бы я могла выжить в такой жизни? – горячо и почти как бы исступленно продолжала дама. – Вот главнейший вопрос! Это самый мой мучительный из вопросов.
Я закрываю глаза и спрашиваю сама себя: долго ли бы ты выдержала на этом пути?
И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас же благодарностью, а, напротив, станет тебя же мучить капризами, не ценя и не замечая твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и часто случается с очень страдающими) – что тогда?
Продолжится твоя любовь или нет?
И вот – представьте, я с содроганием это уже решила: если есть что-нибудь, что могло бы расхолодить мою «деятельную» любовь к человечеству тотчас же, то это единственно неблагодарность.
Одним словом, я работница за плату, я требую тотчас же платы, то есть похвалы себе и платы за любовь любовью.
Иначе я никого не способна любить!
Она была в припадке самого искреннего самобичевания и, кончив, с вызывающею решимостью поглядела на старца.
– Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже впрочем, один доктор, – заметил старец. – Человек был уже пожилой и бесспорно умный.
Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц.
В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта.
Чуть он близко от меня, и вот уж его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу.
В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается.
Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся.
Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще.
– Но что же делать?
Что же в таком случае делать?
Тут надо в отчаяние прийти?
– Нет, ибо и того довольно, что вы о сем сокрушаетесь.
Сделайте, что можете, и сочтется вам.
У вас же много уже сделано, ибо вы могли столь глубоко и искренно сознать себя сами!
Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу правдивость, то, конечно, ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так все и останется лишь в мечтах ваших, и вся жизнь мелькнет как призрак.
Тут, понятно, и о будущей жизни забудете, и сами собой под конец как-нибудь успокоитесь.