Хор грянул:
«Ах вы сени, мои сени».
Грушенька закинула было головку, полуоткрыла губки, улыбнулась, махнула было платочком и вдруг, сильно покачнувшись на месте, стала посреди комнаты в недоумении.
– Слаба… – проговорила она измученным каким-то голосом, – простите, слаба, не могу… Виновата…
Она поклонилась хору, затем принялась кланяться на все четыре стороны поочередно:
– Виновата… Простите…
– Подпила, барынька, подпила, хорошенькая барынька, – раздавались голоса.
– Они напились-с, – разъяснил, хихикая, девушкам Максимов.
– Митя, отведи меня… возьми меня, Митя, – в бессилии проговорила Грушенька.
Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески.
«Ну уж я теперь уйду», – подумал Калганов и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки дверей.
Но пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще.
Митя положил Грушеньку на кровать и впился в ее губы поцелуем.
– Не трогай меня… – молящим голосом пролепетала она ему, – не трогай, пока не твоя… Сказала, что твоя, а ты не трогай… пощади… При тех, подле тех нельзя.
Он тут.
Гнусно здесь…
– Послушен!
Не мыслю… благоговею!.. – бормотал Митя. – Да, гнусно здесь, о, презренно. – И, не выпуская ее из объятий, он опустился подле кровати на пол, на колена.
– Я знаю, ты хоть и зверь, а ты благородный, – тяжело выговорила Грушенька, – надо, чтоб это честно… впредь будет честно… и чтоб и мы были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а добрые… Увези меня, увези далеко, слышишь… Я здесь не хочу, а чтобы далеко, далеко…
– О да, да, непременно! – сжимал ее в объятиях Митя, – увезу тебя, улетим… О, всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только знать про эту кровь!
– Какая кровь? – в недоумении переговорила Грушенька.
– Ничего! – проскрежетал Митя. – Груша, ты хочешь, чтобы честно, а я вор.
Я у Катьки деньги украл… Позор, позор!
– У Катьки? Это у барышни?
Нет, ты не украл.
Отдай ей, у меня возьми… Что кричишь?
Теперь все мое – твое.
Что нам деньги?
Мы их и без того прокутим… Таковские чтобы не прокутили.
А мы пойдем с тобою лучше землю пахать.
Я землю вот этими руками скрести хочу.
Трудиться надо, слышишь?
Алеша приказал.
Я не любовница тебе буду, я тебе верная буду, раба твоя буду, работать на тебя буду.
Мы к барышне сходим и поклонимся оба, чтобы простила, и уедем.
А не простит, мы и так уедем.
А ты деньги ей снеси, а меня люби… А ее не люби.
Больше ее не люби.
А полюбишь, я ее задушу… Я ей оба глаза иголкой выколю…
– Тебя люблю, тебя одну, в Сибири буду любить…
– Зачем в Сибирь?
А что ж, и в Сибирь, коли хочешь, все равно… работать будем… в Сибири снег… Я по снегу люблю ехать… и чтобы колокольчик был… Слышишь, звенит колокольчик… Где это звенит колокольчик?
Едут какие-то… вот и перестал звенеть.
Она в бессилии закрыла глаза и вдруг как бы заснула на одну минуту.
Колокольчик в самом деле звенел где-то в отдалении и вдруг перестал звенеть.
Митя склонился головою к ней на грудь.
Он не заметил, как перестал звенеть колокольчик, но не заметил и того, как вдруг перестали и песни, и на место песен и пьяного гама во всем доме воцарилась как бы внезапно мертвая тишина.
Грушенька открыла глаза.
– Что это, я спала?
Да… колокольчик… Я спала и сон видела: будто я еду, по снегу… колокольчик звенит, а я дремлю.