С милым человеком, с тобою еду будто.
И далеко-далеко… Обнимала-целовала тебя, прижималась к тебе, холодно будто мне, а снег-то блестит… Знаешь, коли ночью снег блестит, а месяц глядит, и точно я где не на земле… Проснулась, а милый-то подле, как хорошо…
– Подле, – бормотал Митя, целуя ее платье, грудь, руки.
И вдруг ему показалось что-то странное: показалось ему, что она глядит прямо пред собой, но не на него, не в лицо ему, а поверх его головы, пристально и до странности неподвижно.
Удивление вдруг выразилось в ее лице, почти испуг.
– Митя, кто это оттуда глядит сюда к нам? – прошептала она вдруг.
Митя обернулся и увидел, что в самом деле кто-то раздвинул занавеску и их как бы высматривает.
Да и не один как будто.
Он вскочил и быстро ступил к смотревшему.
– Сюда, пожалуйте к нам сюда, – не громко, но твердо и настойчиво проговорил ему чей-то голос.
Митя выступил из-за занавески и стал неподвижно.
Вся комната была полна людьми, но не давешними, а совсем новыми.
Мгновенный озноб пробежал по спине его, и он вздрогнул.
Всех этих людей он узнал в один миг.
Вот этот высокий и дебелый старик, в пальто и с фуражкой с кокардой, – это исправник, Михаил Макарыч.
А этот «чахоточный» опрятный щеголь, «всегда в таких вычищенных сапогах», – это товарищ прокурора.
«У него хронометр в четыреста рублей есть, он показывал».
А этот молоденький, маленький, в очках… Митя вот только фамилию его позабыл, но он знает и его, видел: это следователь, судебный следователь, «из Правоведения», недавно приехал.
А этот вот – становой, Маврикий Маврикич, этого-то уж он знает, знакомый человек.
Ну, а эти с бляхами, эти зачем же?
И еще двое каких-то, мужики… А вот там в дверях Калганов и Трифон Борисыч…
– Господа… Что это вы, господа? – проговорил было Митя, но вдруг, как бы вне себя, как бы не сам собой, воскликнул громко, во весь голос:
– По-ни-маю!
Молодой человек в очках вдруг выдвинулся вперед и, подступив к Мите, начал, хоть и осанисто, но немного как бы торопясь:
– Мы имеем к вам… одним словом, я вас попрошу сюда, вот сюда, к дивану… Существует настоятельная необходимость с вами объясниться.
– Старик! – вскричал Митя в исступлении, – старик и его кровь!..
По-ни-маю!
И как подкошенный сел, словно упал, на подле стоявший стул.
– Понимаешь?
Понял!
Отцеубийца и изверг, кровь старика отца твоего вопиет за тобою! – заревел внезапно, подступая к Мите, старик исправник.
Он был вне себя, побагровел и весь так и трясся.
– Но это невозможно! – вскричал маленький молодой человечек. – Михаил Макарыч, Михаил Макарыч! Это не так, не так-с!..
Прошу позволить мне одному говорить… Я никак не мог предположить от вас подобного эпизода…
– Но ведь это же бред, господа, бред! – восклицал исправник, – посмотрите на него: ночью, пьяный, с беспутной девкой и в крови отца своего… Бред!
Бред!
– Я вас изо всех сил попрошу, голубчик Михаил Макарыч, на сей раз удержать ваши чувства, – зашептал было скороговоркой старику товарищ прокурора, – иначе я принужден буду принять…
Но маленький следователь не дал докончить; он обратился к Мите и твердо, громко и важно произнес:
– Господин отставной поручик Карамазов, я должен вам объявить, что вы обвиняетесь в убийстве отца вашего, Федора Павловича Карамазова, происшедшем в эту ночь…
Он что-то и еще сказал, тоже и прокурор как будто что-то ввернул, но Митя хоть и слушал, но уже не понимал их.
Он диким взглядом озирал их всех…
Книга девятая
Предварительное следствие
I
Начало карьеры чиновника Перхотина
Петр Ильич Перхотин, которого мы оставили стучащимся изо всей силы в крепкие запертые ворота дома купчихи Морозовой, кончил, разумеется, тем, что наконец достучался.
Заслышав такой неистовый стук в ворота, Феня, столь напуганная часа два назад и все еще от волнения и «думы» не решавшаяся лечь спать, была испугана теперь вновь почти до истерики: ей вообразилось, что стучится опять Дмитрий Федорович (несмотря на то, что сама же видела, как он уехал), потому что стучаться так «дерзко» никто не мог, кроме его.
Она бросилась к проснувшемуся дворнику, уже шедшему на стук к воротам, и стала было молить его, чтобы не впускал.
Но дворник опросил стучавшегося и, узнав, кто он и что хочет он видеть Федосью Марковну по весьма важному делу, отпереть ему наконец решился.
Войдя к Федосье Марковне все в ту же кухню, причем «для сумления» она упросила Петра Ильича, чтобы позволил войти и дворнику, Петр Ильич начал ее расспрашивать и вмиг попал на самое главное: то есть что Дмитрий Федорович, убегая искать Грушеньку, захватил из ступки пестик, а воротился уже без пестика, но с руками окровавленными: