Когда же исполнял свою должность, то становился необыкновенно важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои обязанности.
Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к себе, то все же некоторое удивление.
Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен: он вдруг увидал, что там всё уже знают.
Действительно, карты бросили, все стояли и рассуждали, и даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и стремительный вид.
Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме, убит и ограблен.
Узналось же это только сейчас пред тем следующим образом.
Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала крепким сном на своей постели и могла бы так проспать еще до утра, вдруг, однако же, пробудилась.
Способствовал тому страшный эпилептический вопль Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, – тот вопль, которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю жизнь, страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно.
Не могла она к ним никогда привыкнуть.
Спросонья она вскочила и почти без памяти бросилась в каморку к Смердякову.
Но там было темно, слышно было только, что больной начал страшно храпеть и биться.
Тут Марфа Игнатьевна закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было.
Она подбежала к кровати и ощупала ее вновь, но кровать была в самом деле пуста.
Стало быть, он ушел, куда же?
Она выбежала на крылечко и робко позвала его с крыльца.
Ответа, конечно, не получила, но зато услышала среди ночной тишины откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны.
Она прислушалась; стоны повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду.
«Господи, словно как тогда Лизавета Смердящая!» – пронеслось в ее расстроенной голове.
Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена.
«Верно, он, сердечный, там», – подумала она, подошла к калитке и вдруг явственно услышала, что ее зовет Григорий, кличет: «Марфа, Марфа!» – слабым, стенящим, страшным голосом.
«Господи, сохрани нас от беды», – прошептала Марфа Игнатьевна и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла Григория.
Но нашла не у забора, не на том месте, где он был повержен, а шагов уже за двадцать от забора.
Потом оказалось, что, очнувшись, он пополз и, вероятно, полз долго, теряя по нескольку раз сознание и вновь впадая в беспамятство.
Она тотчас заметила, что он весь в крови, и тут уж закричала благим матом.
Григорий же лепетал тихо и бессвязно:
«Убил… отца убил… чего кричишь, дура… беги, зови…» Но Марфа Игнатьевна не унималась и все кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в окне свет, побежала к нему и начала звать Федора Павловича.
Но, взглянув в окно, увидала страшное зрелище: барин лежал навзничь на полу, без движения.
Светлый халат и белая рубашка на груди были залиты кровью.
Свечка на столе ярко освещала кровь и неподвижное мертвое лицо Федора Павловича.
Тут уж в последней степени ужаса Марфа Игнатьевна бросилась от окна, выбежала из сада, отворила воротный запор и побежала сломя голову на зады к соседке Марье Кондратьевне.
Обе соседки, мать и дочь, тогда уже започивали, но на усиленный и неистовый стук в ставни и крики Марфы Игнатьевны проснулись и подскочили к окну.
Марфа Игнатьевна бессвязно, визжа и крича, передала, однако, главное и звала на помощь.
Как раз в эту ночь заночевал у них скитающийся Фома.
Мигом подняли его, и все трое побежали на место преступления.
Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в девятом часу, слышала страшный и пронзительный вопль на всю окрестность из их сада – и это именно был, конечно, тот самый крик Григория, когда он, вцепившись руками в ногу сидевшего уже на заборе Дмитрия Федоровича, прокричал: «Отцеубивец!»
«Завопил кто-то один и вдруг перестал», – показывала, бежа, Марья Кондратьевна.
Прибежав на место, где лежал Григорий, обе женщины с помощью Фомы перенесли его во флигель.
Зажгли огонь и увидали, что Смердяков все еще не унимается и бьется в своей каморке, скосил глаза, а с губ его текла пена.
Голову Григория обмыли водой с уксусом, и от воды он совсем уже опамятовался и тотчас спросил:
«Убит аль нет барин?»
Обе женщины и Фома пошли тогда к барину и, войдя в сад, увидали на этот раз, что не только окно, но и дверь из дома в сад стояла настежь отпертою, тогда как барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже Григорию ни под каким видом не позволял стучать к себе.
Увидав отворенною эту дверь, все они тотчас же, обе женщины и Фома, забоялись идти к барину, «чтобы не вышло чего потом».
А Григорий, когда воротились они, велел тотчас же бежать к самому исправнику.
Тут-то вот Марья Кондратьевна и побежала и всполошила всех у исправника.
Прибытие же Петра Ильича упредила всего только пятью минутами, так что тот явился уже не с одними своими догадками и заключениями, а как очевидный свидетель, еще более рассказом своим подтвердивший общую догадку о том, кто преступник (чему, впрочем, он, в глубине души, до самой этой последней минуты, все еще отказывался верить).
Решили действовать энергически.
Помощнику городового пристава тотчас же поручили набрать штук до четырех понятых и по всем правилам, которых уже я здесь не описываю, проникли в дом Федора Павловича и следствие произвели на месте.
Земский врач, человек горячий и новый, сам почти напросился сопровождать исправника, прокурора и следователя.
Намечу лишь вкратце: Федор Павлович оказался убитым вполне, с проломленною головой, но чем? – вероятнее всего тем же самым оружием, которым поражен был потом и Григорий.
И вот как раз отыскали и оружие, выслушав от Григория, которому подана была возможная медицинская помощь, довольно связный, хотя слабым и прерывающимся голосом переданный рассказ о том, как он был повержен.