– Вы меня раздавили!
Я теперь только, вот в это мгновение, как вы говорили, поняла, что я действительно ждала только вашей похвалы моей искренности, когда вам рассказывала о том, что не выдержу неблагодарности.
Вы мне подсказали меня, вы уловили меня и мне же объяснили меня!
– Взаправду вы говорите?
Ну теперь, после такого вашего признания, я верую, что вы искренни и сердцем добры.
Если не дойдете до счастия, то всегда помните, что вы на хорошей дороге, и постарайтесь с нее не сходить.
Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи себе самой в особенности.
Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту.
Брезгливости убегайте тоже и к другим, и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается.
Страха тоже убегайте, хотя страх есть лишь последствие всякой лжи.
Не пугайтесь никогда собственного вашего малодушия в достижении любви, даже дурных при этом поступков ваших не пугайтесь очень.
Жалею, что не могу сказать вам ничего отраднее, ибо любовь деятельная сравнительно с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее.
Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели.
Тут действительно доходит до того, что даже и жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили.
Любовь же деятельная – это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука.
Но предрекаю, что в ту даже самую минуту, когда вы будете с ужасом смотреть на то, что, несмотря на все ваши усилия, вы не только не подвинулись к цели, но даже как бы от нее удалились, – в ту самую минуту, предрекаю вам это, вы вдруг и достигнете цели и узрите ясно над собою чудодейственную силу Господа, вас все время любившего и все время таинственно руководившего.
Простите, что пробыть не могу с вами долее, ждут меня.
До свидания.
Дама плакала.
– Lise, Lise, благословите же ее, благословите! – вдруг вспорхнулась она вся.
– А ее и любить не стоит.
Я видел, как она все время шалила, – шутливо произнес старец. – Вы зачем все время смеялись над Алексеем?
А Lise и вправду все время занималась этою проделкой.
Она давно уже, еще с прошлого раза, заметила, что Алеша ее конфузится и старается не смотреть на нее, и вот это ее ужасно стало забавлять.
Она пристально ждала и ловила его взгляд: не выдерживая упорно направленного на него взгляда, Алеша нет-нет и вдруг невольно, непреодолимою силой, взглядывал на нее сам, и тотчас же она усмехалась торжествующею улыбкой прямо ему в глаза.
Алеша конфузился и досадовал еще более.
Наконец совсем от нее отвернулся и спрятался за спину старца.
После нескольких минут он опять, влекомый тою же непреодолимою силой, повернулся посмотреть, глядят ли на него или нет, и увидел, что Lise, совсем почти свесившись из кресел, выглядывала на него сбоку и ждала изо всех сил, когда он поглядит; поймав же его взгляд, расхохоталась так, что даже и старец не выдержал:
– Вы зачем его, шалунья, так стыдите?
Lise вдруг, совсем неожиданно, покраснела, сверкнула глазками, лицо ее стало ужасно серьезным, и она с горячею, негодующею жалобой вдруг заговорила скоро, нервно:
– А он зачем все забыл?
Он меня маленькую на руках носил, мы играли с ним.
Ведь он меня читать ходил учить, вы это знаете?
Он два года назад, прощаясь, говорил, что никогда не забудет, что мы вечные друзья, вечные, вечные!
И вот он вдруг меня теперь боится, я его съем, что ли?
Чего он не хочет подойти, чего он не разговаривает?
Зачем он к нам не хочет прийти?
Разве вы его не пускаете: ведь мы же знаем, что он везде ходит.
Мне неприлично его звать, он первый должен бы был припомнить, коли не забыл.
Нет-с, он теперь спасается!
Вы что на него эту долгополую-то ряску надели… Побежит, упадет…
И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой и рассмеялась ужасно, неудержимо, своим длинным, нервным, сотрясающимся и неслышным смехом.
Старец выслушал ее улыбаясь и с нежностью благословил; когда же она стала целовать его руку, то вдруг прижала ее к глазам своим и заплакала:
– Вы на меня не сердитесь, я дура, ничего не стою… и Алеша, может быть, прав, очень прав, что не хочет к такой смешной ходить.
– Непременно пришлю его, – решил старец.
V
Буди, буди!
Отсутствие старца из кельи продолжалось минут около двадцати пяти.
Было уже за половину первого, а Дмитрия Федоровича, ради которого все собрались, все еще не бывало.
Но о нем почти как бы и забыли, и когда старец вступил опять в келью, то застал самый оживленный общий разговор между своими гостями.