А впрочем, я вижу, господа, что мне пока еще неприлично острить пред вами, пока то есть не объяснимся.
Позвольте наблюсти и собственное достоинство.
Понимаю же я теперешнюю разницу: ведь я все-таки пред вами преступник сижу, как, стало быть, в высшей степени неровня, а вам поручено меня наблюдать: не погладите же вы меня по головке за Григория, нельзя же в самом деле безнаказанно головы ломать старикам, ведь упрячете же вы меня за него по суду, ну на полгода, ну на год в смирительный, не знаю, как там у вас присудят, хотя и без лишения прав, ведь без лишения прав, прокурор?
Ну так вот, господа, понимаю же я это различие… Но согласитесь и в том, что ведь вы можете самого Бога сбить с толку такими вопросами: где ступил, как ступил, когда ступил и во что ступил?
Ведь я собьюсь, если так, а вы сейчас лыко в строку и запишете, и что ж выйдет?
Ничего не выйдет!
Да наконец, если уж я начал теперь врать, то и докончу, а вы, господа, как высшего образования и благороднейшие люди, меня простите.
Именно закончу просьбой: разучитесь вы, господа, этой казенщине допроса, то есть сперва-де, видите ли, начинай с чего-нибудь мизерного, с ничтожного: как, дескать, встал, что съел, как плюнул, и, «усыпив внимание преступника», вдруг накрывай его ошеломляющим вопросом:
«Кого убил, кого обокрал?»
Ха-ха!
Ведь вот ваша казенщина, это ведь у вас правило, вот на чем вся ваша хитрость-то зиждется!
Да ведь это вы мужиков усыпляйте подобными хитростями, а не меня.
Я ведь понимаю дело, сам служил, ха-ха-ха!
Не сердитесь, господа, прощаете дерзость? – крикнул он, смотря на них с удивительным почти добродушием. – Ведь Митька Карамазов сказал, стало быть, можно и извинить, потому умному человеку не извинительно, а Митьке извинительно!
Ха-ха!
Николай Парфенович слушал и тоже смеялся.
Прокурор хоть и не смеялся, но зорко, не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы не желая упустить ни малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения малейшей черточки в лице его.
– Мы, однако, так и начали с вами первоначально, – отозвался, все продолжая смеяться, Николай Парфенович, – что не стали сбивать вас вопросами: как вы встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного.
– Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со мной, беспримерную, достойную благороднейших душ.
Мы тут трое сошлись люди благородные, и пусть все у нас так и будет на взаимном доверии образованных и светских людей, связанных дворянством и честью.
Во всяком случае, позвольте мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей, в эту минуту унижения чести моей!
Ведь не обидно это вам, господа, не обидно?
– Напротив, вы все это так прекрасно выразили, Дмитрий Федорович, – важно и одобрительно согласился Николай Парфенович.
– А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь, – восторженно воскликнул Митя, – а то это просто выйдет черт знает что, ведь не правда ли?
– Вполне последую вашим благоразумным советам, – ввязался вдруг прокурор, обращаясь к Мите, – но от вопроса моего, однако, не откажусь.
Нам слишком существенно необходимо узнать, для чего именно вам понадобилась такая сумма, то есть именно в три тысячи?
– Для чего понадобилась?
Ну, для того, для сего… ну, долг отдать.
– Кому именно?
– Это положительно отказываюсь сказать, господа!
Видите, не потому, чтоб не мог сказать, али не смел, али опасался, потому что все это плевое дело и совершенные пустяки, а потому не скажу, что тут принцип: это моя частная жизнь, и я не позволю вторгаться в мою частную жизнь.
Вот мой принцип.
Ваш вопрос до дела не относится, а все, что до дела не относится, есть моя частная жизнь!
Долг хотел отдать, долг чести хотел отдать, а кому – не скажу.
– Позвольте нам записать это, – сказал прокурор.
– Сделайте одолжение.
Так и записывайте: что не скажу и не скажу.
Пишите, господа, что считаю даже бесчестным это сказать.
Эк у вас времени-то много записывать!
– Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только не знали того, – с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, – что вы имеете полное право не отвечать на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине.
Это дело личного соображения вашего.
Но наше дело состоит опять-таки в том, чтобы вам в подобном теперешнему случае представить на вид и разъяснить всю ту степень вреда, который вы сами же себе производите, отказываясь дать то или другое показание.
Затем прошу продолжать.
– Господа, я ведь не сержусь… я… – забормотал было Митя, несколько сконфуженный внушением, – вот-с видите, господа, этот самый Самсонов, к которому я тогда пошел…
Мы, конечно, не станем приводить рассказ его в подробности о том, что уже известно читателю.
Рассказчик нетерпеливо хотел рассказать все до малейшей черточки и в то же время чтобы вышло поскорей.
Но по мере показаний их записывали, а стало быть, необходимо его останавливали.
Дмитрий Федорович осуждал это, но подчинялся, сердился, но пока еще добродушно.
Правда, вскрикивал иногда:
«Господа, это самого Господа Бога взбесит», или: