Ба, дверь, постойте! – как бы опомнился он вдруг и чуть не вздрогнул, – а разве вы нашли дверь отпертою?
– Отпертою.
– Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? – страшно удивился вдруг Митя.
– Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, – как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. – Это нам совершенно ясно.
Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему.
Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких.
Митя был страшно поражен.
– Да это же невозможно, господа! – вскричал он совершенно потерявшись, – я… я не входил… я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта все время, пока я был в саду и когда я убегал из сада.
Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только… До последней минуты помню.
Да хоть бы и не помнил, то все равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!
– Знаки?
Какие же это знаки? – с жадным, почти истерическим любопытством проговорил прокурор и вмиг потерял всю сдержанную свою осанку.
Он спросил, как бы робко подползая.
Он почуял важный факт, ему еще не известный, и тотчас же почувствовал величайший страх, что Митя, может быть, не захочет открыть его в полноте.
– А вы и не знали! – подмигнул ему Митя, насмешливо и злобно улыбнувшись. – А что, коль не скажу?
От кого тогда узнать?
Знали ведь о знаках-то покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо знало, да оно ведь вам не скажет.
А фактик-то любопытный, черт знает что на нем можно соорудить, ха-ха!
Утешьтесь, господа, открою, глупости у вас на уме.
Не знаете вы, с кем имеете дело!
Вы имеете дело с таким подсудимым, который сам на себя показывает, во вред себе показывает!
Да-с, ибо я рыцарь чести, а вы – нет!
Прокурор скушал все пилюли, он лишь дрожал от нетерпения узнать про новый факт.
Митя точно и пространно изложил им все, что касалось знаков, изобретенных Федором Павловичем для Смердякова, рассказал, что именно означал каждый стук в окно, простучал даже эти знаки по столу и на вопрос Николая Парфеновича: что, стало быть, и он, Митя, когда стучал старику в окно, то простучал именно тот знак, который означал:
«Грушенька пришла», – ответил с точностью, что именно точно так и простучал, что, дескать, «Грушенька пришла».
– Вот вам, теперь сооружайте башню! – оборвал Митя и с презрением опять от них отвернулся.
– И знали про эти знаки только покойный родитель ваш, вы и слуга Смердяков?
И никто более? – еще раз осведомился Николай Парфенович.
– Да, слуга Смердяков и еще небо.
Запишите и про небо; это будет не лишним записать.
Да и вам самим Бог понадобится.
И уж конечно стали записывать, но когда записывали, то прокурор вдруг, как бы совсем внезапно наткнувшись на новую мысль, проговорил:
– А ведь если знал про эти знаки и Смердяков, а вы радикально отвергаете всякое на себя обвинение в смерти вашего родителя, то вот не он ли, простучав условленные знаки, заставил вашего отца отпереть себе, а затем и… совершил преступление?
Митя глубоко насмешливым, но в то же время и страшно ненавистным взглядом посмотрел на него.
Он смотрел долго и молча, так что у прокурора глаза замигали.
– Опять поймали лисицу! – проговорил наконец Митя, – прищемили мерзавку за хвост, хе-хе!
Я вижу вас насквозь, прокурор!
Вы ведь так и думали, что я сейчас вскочу, уцеплюсь за то, что вы мне подсказываете, и закричу во все горло:
«Ай, это Смердяков, вот убийца!»
Признайтесь, что вы это думали, признайтесь, тогда буду продолжать.
Но прокурор не признался.
Он молчал и ждал.
– Ошиблись, не закричу на Смердякова! – сказал Митя.
– И даже не подозреваете его вовсе?
– А вы подозреваете?
– Подозревали и его.
Митя уткнулся глазами в пол.
– Шутки в сторону, – проговорил он мрачно, – слушайте: с самого начала, вот почти еще тогда, когда я выбежал к вам давеча из-за этой занавески, у меня мелькнула уж эта мысль: «Смердяков!»
Здесь я сидел за столом и кричал, что не повинен в крови, а сам все думаю:
«Смердяков!»