И не отставал Смердяков от души.
Наконец теперь подумал вдруг то же: «Смердяков», но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал:
«Нет, не Смердяков!»
Не его это дело, господа!
– Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо? – осторожно спросил было Николай Парфенович.
– Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но… не Смердяков! – решительно отрезал Митя.
– Но почему же вы так твердо и с такою настойчивостью утверждаете, что не он?
– По убеждению. По впечатлению.
Потому что Смердяков человек нижайшей натуры и трус.
Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых, ходящее на двух ногах.
Он родился от курицы.
Говоря со мной, он трепетал каждый раз, чтоб я не убил его, тогда как я и руки не подымал.
Он падал мне в ноги и плакал, он целовал мне вот эти самые сапоги, буквально, умоляя, чтоб я его «не пугал».
Слышите:
«Не пугал» – что это за слово такое?
А я его даже дарил.
Это болезненная курица в падучей болезни, со слабым умом и которую прибьет восьмилетний мальчишка.
Разве это натура?
Не Смердяков, господа, да и денег не любит, подарков от меня вовсе не брал… Да и за что ему убивать старика?
Ведь он, может быть, сын его, побочный сын, знаете вы это?
– Мы слышали эту легенду.
Но ведь вот и вы же сын отца вашего, а ведь говорили же всем сами же вы, что хотели убить его.
– Камень в огород!
И камень низкий, скверный!
Не боюсь!
О господа, может быть, вам слишком подло мне же в глаза говорить это!
Потому подло, что я это сам говорил вам.
Не только хотел, но и мог убить, да еще на себя добровольно натащил, что чуть не убил!
Но ведь не убил же его, ведь спас же меня ангел-хранитель мой – вот этого-то вы и не взяли в соображение… А потому вам и подло, подло!
Потому что я не убил, не убил, не убил!
Слышите, прокурор: не убил!
Он чуть не задохся.
Во все время допроса он еще ни разу не был в таком волнении.
– А что он вам сказал, господа, Смердяков-то? – заключил он вдруг, помолчав. – Могу я про это спросить у вас?
– Вы обо всем нас можете спрашивать, – с холодным и строгим видом ответил прокурор, – обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый вопрос.
Мы нашли слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете, лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно сильном, может быть, в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни.
Медик, бывший с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет, может быть, и до утра.
– Ну, в таком случае отца черт убил! – сорвалось вдруг у Мити, как будто он даже до сей минуты спрашивал все себя:
«Смердяков или не Смердяков?»
– Мы еще к этому факту воротимся, – порешил Николай Парфенович, – теперь же не пожелаете ли вы продолжать ваше показание далее.
Митя попросил отдохнуть.
Ему вежливо позволили.
Отдохнув, он стал продолжать.
Но было ему видимо тяжело.
Он был измучен, оскорблен и потрясен нравственно.
К тому же прокурор, теперь уже точно нарочно, стал поминутно раздражать его прицепкой к «мелочам».
Едва только Митя описал, как он, сидя верхом на заборе, ударил по голове пестиком вцепившегося в его левую ногу Григория и затем тотчас же соскочил к поверженному, как прокурор остановил его и попросил описать подробнее, как он сидел на заборе.
Митя удивился.
– Ну, вот так сидел, верхом сидел, одна нога там, другая тут…
– А пестик?