– Пестик в руках.
– Не в кармане?
Вы это так подробно помните?
Что ж, вы сильно размахнулись рукой?
– Должно быть, что сильно, а вам это зачем?
– Если б вы сели на стул точно так, как тогда на заборе, и представили бы нам наглядно, для уяснения, как и куда размахнулись, в какую сторону?
– Да уж вы не насмехаетесь ли надо мной? – спросил Митя, высокомерно глянув на допросчика, но тот не мигнул даже глазом.
Митя судорожно повернулся, сел верхом на стул и размахнулся рукой:
– Вот как ударил!
Вот как убил!
Чего вам еще?
– Благодарю вас.
Не потрудитесь ли вы теперь объяснить: для чего, собственно, соскочили вниз, с какою целью и что, собственно, имея в виду?
– Ну, черт… к поверженному соскочил… Не знаю для чего!
– Бывши в таком волнении? И убегая?
– Да, в волнении и убегая.
– Помочь ему хотели?
– Какое помочь… Да, может, и помочь, не помню.
– Не помнили себя?
То есть были даже в некотором беспамятстве?
– О нет, совсем не в беспамятстве, все помню. Все до нитки.
Соскочил поглядеть и платком кровь ему обтирал.
– Мы видели ваш платок.
Надеялись возвратить поверженного вами к жизни?
– Не знаю, надеялся ли?
Просто убедиться хотел, жив или нет.
– А, так хотели убедиться?
Ну и что ж?
– Я не медик, решить не мог.
Убежал, думая, что убил, а вот он очнулся.
– Прекрасно-с, – закончил прокурор. – Благодарю вас.
Мне только и нужно было.
Потрудитесь продолжать далее.
Увы, Мите и в голову не пришло рассказать, хотя он и помнил это, что соскочил он из жалости и, став над убитым, произнес даже несколько жалких слов:
«Попался старик, нечего делать, ну и лежи».
Прокурор же вывел лишь одно заключение, что соскакивал человек, «в такой момент и в таком волнении», лишь для того только, чтобы наверное убедиться: жив или нет единственный свидетель его преступления. И что, стало быть, какова же была сила, решимость, хладнокровие и расчетливость человека даже в такой момент… и проч., и проч.
Прокурор был доволен:
«Раздражил-де болезненного человека „мелочами“, он и проговорился». Митя с мучением продолжал далее.
Но тотчас же остановил его опять уже Николай Парфенович:
– Каким же образом могли вы вбежать к служанке Федосье Марковой, имея столь окровавленные руки и, как оказалось потом, лицо?
– Да я вовсе тогда и не заметил, что я в крови! – ответил Митя.
– Это они правдоподобно, это так и бывает, – переглянулся прокурор с Николаем Парфеновичем.
– Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, – одобрил вдруг и Митя.
Но далее пошла история внезапного решения Мити «устраниться» и «пропустить счастливых мимо себя».
И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь разоблачать свое сердце и рассказывать про «царицу души своей».
Ему претило пред этими холодными, «впивающимися в него, как клопы», людьми.
А потому на повторенные вопросы заявил кратко и резко:
– Ну и решился убить себя.
Зачем было оставаться жить: это само собой в вопрос вскакивало.
Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший с любовью после пяти лет завершить законным браком обиду.