Он сам сорвал с себя рубашку.
– Не хотите ли и еще где поискать, если вам не стыдно?
– Нет-с, пока не надо.
– Что ж, мне так и оставаться голым? – свирепо прибавил он.
– Да, это пока необходимо… Потрудитесь пока здесь присесть, можете взять с кровати одеяло и завернуться, а я… я это все улажу.
Все вещи показали понятым, составили акт осмотра, и наконец Николай Парфенович вышел, а платье вынесли за ним.
Ипполит Кириллович тоже вышел.
Остались с Митей одни мужики и стояли молча, не спуская с него глаз.
Митя завернулся в одеяло, ему стало холодно.
Голые ноги его торчали наружу, и он все никак не мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть.
Николай Парфенович что-то долго не возвращался, «истязательно долго», «за щенка меня почитает», скрежетал зубами Митя.
«Эта дрянь прокурор тоже ушел, верно из презрения, гадко стало смотреть на голого».
Митя все-таки полагал, что платье его там где-то осмотрят и принесут обратно.
Но каково же было его негодование, когда Николай Парфенович вдруг воротился совсем с другим платьем, которое нес за ним мужик.
– Ну, вот вам и платье, – развязно проговорил он, по-видимому очень довольный успехом своего хождения. – Это господин Калганов жертвует на сей любопытный случай, равно как и чистую вам рубашку.
С ним все это, к счастию, как раз оказалось в чемодане.
Нижнее белье и носки можете сохранить свои.
Митя страшно вскипел.
– Не хочу чужого платья! – грозно закричал он, – давайте мое!
– Невозможно.
– Давайте мое, к черту Калганова, и его платье, и его самого!
Его долго уговаривали.
Кое-как, однако, успокоили.
Ему внушили, что платье его, как запачканное кровью, должно «примкнуть к собранию вещественных доказательств», оставить же его на нем они теперь «не имеют даже и права… в видах того, чем может окончиться дело».
Митя кое-как наконец это понял.
Он мрачно замолчал и стал спеша одеваться.
Заметил только, надевая платье, что оно богаче его старого платья и что он бы не хотел «пользоваться».
Кроме того, «унизительно узко.
Шута, что ли, я горохового должен в нем разыгрывать… к вашему наслаждению!»
Ему опять внушили, что он и тут преувеличивает, что господин Калганов хоть и выше его ростом, но лишь немного, и разве только вот панталоны выйдут длинноваты.
Но сюртук оказался действительно узок в плечах.
– Черт возьми, и застегнуться трудно, – заворчал снова Митя, – сделайте одолжение, извольте от меня сей же час передать господину Калганову, что не я просил у него его платья и что меня самого перерядили в шута.
– Он это очень хорошо понимает и сожалеет… то есть не о платье своем сожалеет, а, собственно, обо всем этом случае… – промямлил было Николай Парфенович.
– Наплевать на его сожаление!
Ну, куда теперь?
Или все здесь сидеть?
Его попросили выйти опять в «ту комнату».
Митя вышел хмурый от злобы и стараясь ни на кого не глядеть.
В чужом платье он чувствовал себя совсем опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном Борисовичем, лицо которого вдруг зачем-то мелькнуло в дверях и исчезло.
«На ряженого заглянуть приходил», – подумал Митя.
Он уселся на своем прежнем стуле.
Мерещилось ему что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не в своем уме.
– Ну что ж теперь, пороть розгами, что ли, меня начнете, ведь больше-то ничего не осталось, – заскрежетал он, обращаясь к прокурору.
К Николаю Парфеновичу он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с ним не удостоивая.
«Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел, подлец, выворотить, это он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня грязное белье!»
– Да вот придется теперь перейти к допросу свидетелей, – произнес Николай Парфенович, как бы в ответ на вопрос Дмитрия Федоровича.
– Да-с, – вдумчиво проговорил прокурор, тоже как бы что-то соображая.
– Мы, Дмитрий Федорович, сделали что могли в ваших же интересах, – продолжал Николай Парфенович, – но, получив столь радикальный с вашей стороны отказ разъяснить нам насчет происхождения находившейся при вас суммы, мы в данную минуту…
– Это из чего у вас перстень? – перебил вдруг Митя, как бы выходя из какой-то задумчивости и указывая пальцем на один из трех больших перстней, украшавших правую ручку Николая Парфеновича.
– Перстень? – переспросил с удивлением Николай Парфенович.