Да, может быть, вовсе и не под подушкой… Я наобум сказал, что под подушкой… Что Смердяков говорит?
Вы его спрашивали, где лежал?
Что Смердяков говорит?
Это главное… А я нарочно налгал на себя… Я вам соврал не думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь… Ну знаете, сорвется с языка, и соврешь.
А знал один Смердяков, только один Смердяков, и никто больше!..
Он и мне не открыл, где лежит!
Но это он, это он; это несомненно он убил, это мне теперь ясно как свет, – восклицал все более и более в исступлении Митя, бессвязно повторяясь, горячась и ожесточаясь. – Поймите вы это и арестуйте его скорее, скорей… Он именно убил, когда я убежал и когда Григорий лежал без чувств, это теперь ясно… Он подал знаки, и отец ему отпер… Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы никому не отпер…
– Но опять вы забываете то обстоятельство, – все так же сдержанно, но как бы уже торжествуя, заметил прокурор, – что знаков и подавать было не надо, если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в саду…
– Дверь, дверь, – бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он в бессилии опустился опять на стул.
Все замолчали.
– Да, дверь!..
Это фантом!
Бог против меня! – воскликнул он, совсем уже без мысли глядя пред собою.
– Вот видите, – важно проговорил прокурор, – и посудите теперь сами, Дмитрий Федорович: с одной стороны, это показание об отворенной двери, из которой вы выбежали, подавляющее вас и нас.
С другой стороны – непонятное, упорное и почти ожесточенное умолчание ваше насчет происхождения денег, вдруг появившихся в ваших руках, тогда как еще за три часа до этой суммы вы, по собственному показанию, заложили пистолеты ваши, чтобы получить только десять рублей!
Ввиду всего этого решите сами: чему же нам верить и на чем остановиться?
И не претендуйте на нас, что мы «холодные циники и насмешливые люди», которые не в состоянии верить благородным порывам вашей души… Вникните, напротив, и в наше положение…
Митя был в невообразимом волнении, он побледнел.
– Хорошо! – воскликнул он вдруг, – я открою вам мою тайну, открою, откуда взял деньги!..
Открою позор, чтобы не винить потом ни вас, ни себя…
– И поверьте, Дмитрий Федорович, – каким-то умиленно радостным голоском подхватил Николай Парфенович, – что всякое искреннее и полное сознание ваше, сделанное именно в теперешнюю минуту, может впоследствии повлиять к безмерному облегчению участи вашей и даже, кроме того…
Но прокурор слегка толкнул его под столом, и тот успел вовремя остановиться.
Митя, правда, его и не слушал.
VII
Великая тайна Мити. Освистали
– Господа, – начал он все в том же волнении, – эти деньги… я хочу признаться вполне… эти деньги были мои.
У прокурора и следователя даже лица вытянулись, не того совсем они ожидали.
– Как же ваши, – пролепетал Николай Парфенович, – тогда как еще в пять часов дня, по собственному признанию вашему…
– Э, к черту пять часов того дня и собственное признание мое, не в том теперь дело!
Эти деньги были мои, мои, то есть краденые мои… не мои то есть, а краденые, мною украденные, и их было полторы тысячи, и они были со мной, все время со мной…
– Да откуда же вы их взяли?
– С шеи, господа, взял, с шеи, вот с этой самой моей шеи… Здесь они были у меня на шее, зашиты в тряпку и висели на шее, уже давно, уже месяц, как я их на шее со стыдом и с позором носил!
– Но у кого же вы их… присвоили?
– Вы хотели сказать: «украли»?
Говорите теперь слова прямо.
Да, я считаю, что я их все равно что украл, а если хотите, действительно «присвоил».
Но по-моему, украл.
А вчера вечером так уж совсем украл.
– Вчера вечером?
Но вы сейчас сказали, что уж месяц, как их… достали!
– Да, но не у отца, не у отца, не беспокойтесь, не у отца украл, а у ней.
Дайте рассказать и не перебивайте.
Это ведь тяжело.
Видите: месяц назад призывает меня Катерина Ивановна Верховцева, бывшая невеста моя… Знаете вы ее?
– Как же-с, помилуйте.
– Знаю, что знаете.
Благороднейшая душа, благороднейшая из благородных, но меня ненавидевшая давно уже, о, давно, давно… и заслуженно, заслуженно ненавидевшая!
– Катерина Ивановна? – с удивлением переспросил следователь.
Прокурор тоже ужасно уставился.
– О, не произносите имени ее всуе!