Слушайте: я ношу деньги целый месяц на себе, завтра же я могу решиться их отдать, и я уже не подлец, но решиться-то я не могу, вот что, хотя и каждый день решаюсь, хотя и каждый день толкаю себя: «Решись, решись, подлец», и вот весь месяц не могу решиться, вот что!
Что, хорошо, по-вашему, хорошо?
– Положим, не так хорошо, это я отлично могу понять и в этом я не спорю, – сдержанно ответил прокурор. – Да и вообще отложим всякое препирание об этих тонкостях и различиях, а вот опять-таки если бы вам угодно было перейти к делу.
А дело именно в том, что вы еще не изволили нам объяснить, хотя мы и спрашивали: для чего первоначально сделали такое разделение в этих трех тысячах, то есть одну половину прокутили, а другую припрятали?
Именно для чего, собственно, припрятали, на что хотели, собственно, эти отделенные полторы тысячи употребить?
Я на этом вопросе настаиваю, Дмитрий Федорович.
– Ах да, и в самом деле! – вскричал Митя, ударив себя по лбу, – простите, я вас мучаю, а главного и не объясняю, а то бы вы вмиг поняли, ибо в цели-то, в цели-то этой и позор!
Видите, тут все этот старик, покойник, он все Аграфену Александровну смущал, а я ревновал, думал тогда, что она колеблется между мною и им; вот и думаю каждый день: что, если вдруг с ее стороны решение, что, если она устанет меня мучить и вдруг скажет мне:
«Тебя люблю, а не его, увози меня на край света».
А у меня всего два двугривенных; с чем увезешь, что тогда делать, – вот и пропал.
Я ведь ее тогда не знал и не понимал, я думал, что ей денег надо и что нищеты моей она мне не простит.
И вот я ехидно отсчитываю половину от трех тысяч и зашиваю иглой хладнокровно, зашиваю с расчетом, еще до пьянства зашиваю, а потом, как уж зашил, на остальную половину еду пьянствовать!
Нет-с, это подлость!
Поняли теперь?
Прокурор громко рассмеялся, следователь тоже.
– По-моему, даже благоразумно и нравственно, что удержались и не все прокутили, – прохихикал Николай Парфенович, – потому что что же тут такого-с?
– Да то, что украл, вот что!
О Боже, вы меня ужасаете непониманием!
Все время, пока я носил эти полторы тысячи, зашитые на груди, я каждый день и каждый час говорил себе:
«Ты вор, ты вор!»
Да я оттого и свирепствовал в этот месяц, оттого и дрался в трактире, оттого и отца избил, что чувствовал себя вором!
Я даже Алеше, брату моему, не решился и не посмел открыть про эти полторы тысячи: до того чувствовал, что подлец и мазурик!
Но знайте, что пока я носил, я в то же время каждый день и каждый час мой говорил себе:
«Нет, Дмитрий Федорович, ты, может быть, еще и не вор».
Почему?
А именно потому, что ты можешь завтра пойти и отдать эти полторы тысячи Кате.
И вот вчера только я решился сорвать мою ладонку с шеи, идя от Фени к Перхотину, а до той минуты не решался, и только что сорвал, в ту же минуту стал уже окончательный и бесспорный вор, вор и бесчестный человек на всю жизнь.
Почему?
Потому что вместе с ладонкой и мечту мою пойти к Кате и сказать:
«Я подлец, а не вор» – разорвал!
Понимаете теперь, понимаете!
– Почему же вы именно вчера вечером на это решились? – прервал было Николай Парфенович.
– Почему?
Смешно спрашивать: потому что осудил себя на смерть, в пять часов утра, здесь на рассвете:
«Ведь все равно, подумал, умирать, подлецом или благородным!»
Так вот нет же, не все равно оказалось!
Верите ли, господа, не то, не то меня мучило больше всего в эту ночь, что я старика слугу убил и что грозила Сибирь, и еще когда? – когда увенчалась любовь моя и небо открылось мне снова!
О, это мучило, но не так; все же не так, как это проклятое сознание, что я сорвал наконец с груди эти проклятые деньги и их растратил, а стало быть, теперь уже вор окончательный!
О господа, повторяю вам с кровью сердца: много я узнал в эту ночь!
Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно… Нет, господа, умирать надо честно!..
Митя был бледен.
Лицо его имело изможденный и измученный вид, несмотря на то, что он был до крайности разгорячен.
– Я начинаю вас понимать, Дмитрий Федорович, – мягко и даже как бы сострадательно протянул прокурор, – но все это, воля ваша, по-моему, лишь нервы… болезненные нервы ваши, вот что-с.
И почему бы, например, вам, чтоб избавить себя от стольких мук, почти целого месяца, не пойти и не отдать эти полторы тысячи той особе, которая вам их доверила, и, уже объяснившись с нею, почему бы вам, ввиду вашего тогдашнего положения, столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь естественно представляющуюся уму, то есть после благородного признания ей в ваших ошибках, почему бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце своем и видя ваше расстройство, уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ, или, наконец, хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали купцу Самсонову и госпоже Хохлаковой?
Ведь считаете же вы даже до сих пор это обеспечение ценным?
Митя вдруг покраснел:
– Неужто же вы меня считаете даже до такой уж степени подлецом?
Не может быть, чтобы вы это серьезно!.. – проговорил он с негодованием, смотря в глаза прокурору и как бы не веря, что от него слышал.
– Уверяю вас, что серьезно… Почему вы думаете, что несерьезно? – удивился в свою очередь и прокурор.
– О, как это было бы подло!