– Там же и бросил.
– Где именно?
– Да на площади же, вообще на площади!
Черт ее знает где на площади.
Да для чего вам это?
– Это чрезвычайно важно, Дмитрий Федорович: вещественные доказательства в вашу же пользу, и как это вы не хотите понять?
Кто же вам помогал зашивать месяц назад?
– Никто не помогал, сам зашил.
– Вы умеете шить?
– Солдат должен уметь шить, а тут и уменья никакого не надо.
– Где же вы взяли материал, то есть эту тряпку, в которую зашили?
– Неужто вы не смеетесь?
– Отнюдь нет, и нам вовсе не до смеха, Дмитрий Федорович.
– Не помню, где взял тряпку, где-нибудь взял.
– Как бы, кажется, этого-то уж не запомнить?
– Да ей-богу же не помню, может, что-нибудь разодрал из белья.
– Это очень интересно: в вашей квартире могла бы завтра отыскаться эта вещь, рубашка, может быть, от которой вы оторвали кусок.
Из чего эта тряпка была: из холста, из полотна?
– Черт ее знает из чего.
Постойте… Я, кажется, ни от чего не отрывал.
Она была коленкоровая… Я, кажется, в хозяйкин чепчик зашил.
– В хозяйкин чепчик?
– Да, я у ней утащил.
– Как это утащили?
– Видите, я действительно, помнится, как-то утащил один чепчик на тряпки, а может, перо обтирать.
Взял тихонько, потому никуда не годная тряпка, лоскутки у меня валялись, а тут эти полторы тысячи, я взял и зашил… Кажется, именно в эти тряпки зашил.
Старая коленкоровая дрянь, тысячу раз мытая.
– И вы это твердо уже помните?
– Не знаю, твердо ли.
Кажется, в чепчик.
Ну да наплевать!
– В таком случае ваша хозяйка могла бы по крайней мере припомнить, что у нее пропала эта вещь?
– Вовсе нет, она и не хватилась.
Старая тряпка, говорю вам, старая тряпка, гроша не стоит.
– А иголку откуда взяли, нитки?
– Я прекращаю, больше не хочу.
Довольно! – рассердился наконец Митя.
– И странно опять-таки, что вы так совсем уж забыли, в каком именно месте бросили на площади эту… ладонку.
– Да велите завтра площадь выместь, может, найдете, – усмехнулся Митя. – Довольно, господа, довольно, – измученным голосом порешил он. – Вижу ясно: вы мне не поверили!
Ни в чем и ни на грош!
Вина моя, а не ваша, не надо было соваться.
Зачем, зачем я омерзил себя признанием в тайне моей! А вам это смех, я по глазам вашим вижу.
Это вы меня, прокурор, довели!
Пойте себе гимн, если можете… Будьте вы прокляты, истязатели!
Он склонился головой и закрыл лицо руками.
Прокурор и следователь молчали.
Через минуту он поднял голову и как-то без мысли поглядел на них.
Лицо его выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо замолк, сидел и как будто себя не помнил.
Между тем надо было оканчивать дело: следовало неотложно перейти к допросу свидетелей.
Было уже часов восемь утра.