Но Перезвоном его не утешишь, – вздохнул Смуров. – Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского, с черным носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?
– А каков он сам, Илюша-то?
– Ах, плох, плох!
Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит.
Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его в сапожки, пошел было, да и валится.
«Ах, говорит, я говорил тебе, папа, что у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко ходить».
Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от слабости.
Недели не проживет.
Герценштубе ездит.
Теперь они опять богаты, у них много денег.
– Шельмы.
– Кто шельмы?
– Доктора, и вся медицинская сволочь, говоря вообще, и, уж, разумеется, в частности.
Я отрицаю медицину.
Бесполезное учреждение.
Я, впрочем, все это исследую.
Что это у вас там за сентиментальности, однако, завелись?
Вы там всем классом, кажется, пребываете?
– Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день.
Это ничего.
– Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или послезавтра судят за такое преступление, а у него столько времени на сентиментальничанье с мальчиками!
– Совсем тут никакого нет сентиментальничанья.
Сам же вот идешь теперь с Илюшей мириться.
– Мириться?
Смешное выражение.
Я, впрочем, никому не позволяю анализировать мои поступки.
– А как Илюша будет тебе рад!
Он и не воображает, что ты придешь.
Почему, почему ты так долго не хотел идти? – воскликнул вдруг с жаром Смуров.
– Милый мальчик, это мое дело, а не твое.
Я иду сам по себе, потому что такова моя воля, а вас всех притащил туда Алексей Карамазов, значит, разница.
И почем ты знаешь, я, может, вовсе не мириться иду?
Глупое выражение.
– Вовсе не Карамазов, совсем не он.
Просто наши сами туда стали ходить, конечно сперва с Карамазовым.
И ничего такого не было, никаких глупостей.
Сначала один, потом другой.
Отец был ужасно нам рад.
Ты знаешь, он просто с ума сойдет, коль умрет Илюша.
Он видит, что Илюша умрет.
А нам-то как рад, что мы с Илюшей помирились.
Илюша о тебе спрашивал, ничего больше не прибавил.
Спросит и замолчит.
А отец с ума сойдет или повесится.
Он ведь и прежде держал себя как помешанный.
Знаешь, он благородный человек, и тогда вышла ошибка.
Все этот отцеубийца виноват, что избил его тогда.
– А все-таки Карамазов для меня загадка.
Я мог бы и давно с ним познакомиться, но я в иных случаях люблю быть гордым.
Притом я составил о нем некоторое мнение, которое надо еще проверить и разъяснить.