Коля важно примолк; Смуров тоже.
Смуров, разумеется, благоговел пред Колей Красоткиным и не смел и думать равняться с ним.
Теперь же был ужасно заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет «сам по себе», и была тут, стало быть, непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь и именно сегодня идти.
Они шли по базарной площади, на которой на этот раз стояло много приезжих возов и было много пригнанной птицы.
Городские бабы торговали под своими навесами бубликами, нитками и проч.
Такие воскресные съезды наивно называются у нас в городке ярмарками, и таких ярмарок бывает много в году.
Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь беспрестанно направо и налево где-нибудь что-нибудь понюхать.
Встречаясь с другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем собачьим правилам.
– Я люблю наблюдать реализм, Смуров, – заговорил вдруг Коля.
– Заметил ты, как собаки встречаются и обнюхиваются?
Тут какой-то общий у них закон природы.
– Да, какой-то смешной.
– То есть не смешной, это ты неправильно.
В природе ничего нет смешного, как бы там ни казалось человеку с его предрассудками.
Если бы собаки могли рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного, если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их повелителей, – если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо уверен, что глупостей у нас гораздо больше.
Это мысль Ракитина, мысль замечательная.
Я социалист, Смуров.
– А что такое социалист? – спросил Смуров.
– Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и все законы как кому угодно, ну и там все остальное.
Ты еще не дорос до этого, тебе рано.
Холодно, однако.
– Да. Двенадцать градусов.
Давеча отец смотрел на термометре.
– И заметил ты, Смуров, что в средине зимы, если градусов пятнадцать или даже восемнадцать, то кажется не так холодно, как например теперь, в начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать градусов, да еще когда снегу мало.
Это значит, люди еще не привыкли.
У людей все привычка, во всем, даже в государственных и в политических отношениях.
Привычка – главный двигатель.
Какой смешной, однако, мужик.
Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах.
Длинная русая борода его вся заиндевела от мороза.
– У мужика борода замерзла! – громко и задирчиво крикнул Коля, проходя мимо него.
– У многих замерзла, – спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик.
– Не задирай его, – заметил Смуров.
– Ничего, не осердится, он хороший.
Прощай, Матвей.
– Прощай.
– А ты разве Матвей?
– Матвей.
А ты не знал?
– Не знал; я наугад сказал.
– Ишь ведь.
В школьниках небось?
– В школьниках.
– Что ж тебя, порют?
– Не то чтобы, а так.
– Больно?
– Не без того!
– Эх, жисть! – вздохнул мужик от всего сердца.
– Прощай, Матвей.
– Прощай.