Что же до лица, то было оно вовсе не «мерзкое», напротив, довольно миловидное, беленькое, бледненькое, с веснушками.
Серые, небольшие, но живые глазки смотрели смело и часто загорались чувством.
Скулы были несколько широки, губы маленькие, не очень толстые, но очень красные; нос маленький и решительно вздернутый:
«Совсем курносый, совсем курносый!» – бормотал про себя Коля, когда смотрелся в зеркало, и всегда отходил от зеркала с негодованием.
«Да вряд ли и лицо умное?» – подумывал он иногда, даже сомневаясь и в этом.
Впрочем, не надо полагать, что забота о лице и о росте поглощала всю его душу.
Напротив, как ни язвительны были минуты пред зеркалом, но он быстро забывал о них, и даже надолго, «весь отдаваясь идеям и действительной жизни», как определял он сам свою деятельность.
Алеша появился скоро и спеша подошел к Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то совсем радостное лицо.
«Неужели так рад мне?» – с удовольствием подумал Коля.
Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы.
Все это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком.
Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная.
К удивлению Коли, Алеша вышел к нему в том, в чем сидел в комнате, без пальто, видно, что поспешил.
Он прямо протянул Коле руку.
– Вот и вы наконец, как мы вас все ждали.
– Были причины, о которых сейчас узнаете.
Во всяком случае, рад познакомиться.
Давно ждал случая и много слышал, – пробормотал, немного задыхаясь, Коля.
– Да мы с вами и без того бы познакомились, я сам о вас много слышал, но здесь-то, сюда-то вы запоздали.
– Скажите, как здесь?
– Илюша очень плох, он непременно умрет.
– Что вы!
Согласитесь, что медицина подлость, Карамазов, – с жаром воскликнул Коля.
– Илюша часто, очень часто поминал об вас, даже, знаете, во сне, в бреду.
Видно, что вы ему очень, очень были дороги прежде… до того случая… с ножиком.
Тут есть и еще причина… Скажите, это ваша собака?
– Моя. Перезвон.
– А не Жучка? – жалостно поглядел Алеша в глаза Коле. – Та уже так и пропала?
– Знаю, что вам хотелось бы всем Жучку, слышал все-с, – загадочно усмехнулся Коля. – Слушайте, Карамазов, я вам объясню все дело, я, главное, с тем и пришел, для этого вас и вызвал, чтобы вам предварительно объяснить весь пассаж, прежде чем мы войдем, – оживленно начал он. – Видите, Карамазов, весной Илюша поступает в приготовительный класс.
Ну, известно, наш приготовительный класс: мальчишки, детвора.
Илюшу тотчас же начали задирать.
Я двумя классами выше и, разумеется, смотрю издали, со стороны.
Вижу, мальчик маленький, слабенький, но не подчиняется, даже с ними дерется, гордый, глазенки горят.
Я люблю этаких.
А они его пуще.
Главное, у него тогда было платьишко скверное, штанишки наверх лезут, а сапоги каши просят.
Они его и за это. Унижают.
Нет, это уж я не люблю, тотчас заступился и экстрафеферу задал.
Я ведь их бью, а они меня обожают, вы знаете ли это, Карамазов? – экспансивно похвастался Коля. – Да и вообще люблю детвору.
У меня и теперь на шее дома два птенца сидят, даже сегодня меня задержали.
Таким образом, Илюшу перестали бить, и я взял его под мою протекцию.
Вижу, мальчик гордый, это я вам говорю, что гордый, но кончил тем, что предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления, слушает меня как Бога, лезет мне подражать.
В антрактах между классами сейчас ко мне, и мы вместе с ним ходим.
По воскресеньям тоже.
У нас в гимназии смеются, когда старший сходится на такую ногу с маленьким, но это предрассудок.
Такова моя фантазия, и баста, не правда ли?
Я его учу, развиваю – почему, скажите, я не могу его развивать, если он мне нравится?
Ведь вот вы же, Карамазов, сошлись со всеми этими птенцами, значит, хотите действовать на молодое поколение, развивать, быть полезным? И признаюсь, эта черта в вашем характере, которую я узнал понаслышке, всего более заинтересовала меня.
Впрочем, к делу: примечаю, что в мальчике развивается какая-то чувствительность, сентиментальность, а я, знаете, решительный враг всяких телячьих нежностей, с самого моего рождения.
И к тому же противоречия: горд, а мне предан рабски, – предан рабски, а вдруг засверкают глазенки и не хочет даже соглашаться со мной, спорит, на стену лезет.