Все это время доктор Герценштубе, по приглашению Катерины Ивановны, ездил постоянно и аккуратно через день к больному, но толку от его посещений выходило мало, а пичкал он его лекарствами ужасно.
Но зато в этот день, то есть в это воскресенье утром, у штабс-капитана ждали одного нового доктора, приезжего из Москвы и считавшегося в Москве знаменитостью.
Его нарочно выписала и пригласила из Москвы Катерина Ивановна за большие деньги – не для Илюшечки, а для другой одной цели, о которой будет сказано ниже и в своем месте, но уж так как он прибыл, то и попросила его навестить и Илюшечку, о чем штабс-капитан был заранее предуведомлен.
О прибытии же Коли Красоткина он не имел никакого предчувствия, хотя уже давно желал, чтобы пришел наконец этот мальчик, по котором так мучился его Илюшечка.
В то самое мгновение, когда Красоткин отворил дверь и появился в комнате, все, штабс-капитан и мальчики, столпились около постельки больного и рассматривали только что принесенного крошечного меделянского щенка, вчера только родившегося, но еще за неделю заказанного штабс-капитаном, чтобы развлечь и утешить Илюшечку, все тосковавшего об исчезнувшей и, конечно, уже погибшей Жучке.
Но Илюша, уже слышавший и знавший еще за три дня, что ему подарят маленькую собачку, и не простую, а настоящую меделянскую (что, конечно, было ужасно важно), хотя и показывал из тонкого и деликатного чувства, что рад подарку, но все, и отец и мальчики, ясно увидели, что новая собачка, может быть, только еще сильнее шевельнула в его сердечке воспоминание о несчастной, им замученной Жучке.
Щеночек лежал и копошился подле него, и он, болезненно улыбаясь, гладил его своею тоненькою, бледненькою, высохшею ручкой; даже видно было, что собачка ему понравилась, но… Жучки все же не было, все же это не Жучка, а вот если бы Жучка и щеночек вместе, тогда бы было полное счастие!
– Красоткин! – крикнул вдруг один из мальчиков, первый завидевший вошедшего Колю.
Произошло видимое волнение, мальчики расступились и стали по обе стороны постельки, так что вдруг открыли всего Илюшечку.
Штабс-капитан стремительно бросился навстречу Коле.
– Пожалуйте, пожалуйте… дорогой гость! – залепетал он ему. – Илюшечка, господин Красоткин к тебе пожаловал…
Но Красоткин, наскоро подав ему руку, мигом выказал и чрезвычайное свое знание светских приличий.
Он тотчас же и прежде всего обратился к сидевшей в своем кресле супруге штабс-капитана (которая как раз в ту минуту была ужасно как недовольна и брюзжала на то, что мальчики заслонили собою постельку Илюши и не дают ей поглядеть на новую собачку) и чрезвычайно вежливо шаркнул пред нею ножкой, а затем, повернувшись к Ниночке, отдал и ей, как даме, такой же поклон.
Этот вежливый поступок произвел на больную даму необыкновенно приятное впечатление.
– Вот и видно сейчас хорошо воспитанного молодого человека, – громко произнесла она, разводя руками, – а то что прочие-то наши гости: один на другом приезжают.
– Как же, мамочка, один-то на другом, как это так? – хоть и ласково, но опасаясь немного за «мамочку», пролепетал штабс-капитан.
– А так и въезжают.
Сядет в сенях один другому верхом на плечи да в благородное семейство и въедет, сидя верхом.
Какой же это гость?
– Да кто же, кто же, мамочка, так въезжал, кто же?
– Да вот этот мальчик на этом мальчике сегодня въехал, а вот тот на том…
Но Коля уже стоял у постельки Илюши.
Больной видимо побледнел.
Он приподнялся на кроватке и пристально-пристально посмотрел на Колю.
Тот не видал своего прежнего маленького друга уже месяца два и вдруг остановился пред ним совсем пораженный: он и вообразить не мог, что увидит такое похудевшее и пожелтевшее личико, такие горящие в лихорадочном жару и как будто ужасно увеличившиеся глаза, такие худенькие ручки.
С горестным удивлением всматривался он, что Илюша так глубоко и часто дышит и что у него так ссохлись губы.
Он шагнул к нему, подал руку и, почти совсем потерявшись, проговорил:
– Ну что, старик… как поживаешь?
Но голос его пресекся, развязности не хватило, лицо как-то вдруг передернулось, и что-то задрожало около его губ.
Илюша болезненно ему улыбался, все еще не в силах сказать слова.
Коля вдруг поднял руку и провел для чего-то своею ладонью по волосам Илюши.
– Ни-че-го! – пролепетал он ему тихо, не то ободряя его, не то сам не зная, зачем это сказал.
С минутку опять помолчали.
– Что это у тебя, новый щенок? – вдруг самым бесчувственным голосом спросил Коля.
– Да-а-а! – ответил Илюша длинным шепотом, задыхаясь.
– Черный нос, значит, из злых, из цепных, – важно и твердо заметил Коля, как будто все дело было именно в щенке и в его черном носе.
Но главное было в том, что он все еще изо всех сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как «маленький», и все еще не мог побороть. – Подрастет, придется посадить на цепь, уж я знаю.
– Он огромный будет! – воскликнул один мальчик из толпы.
– Известно, меделянский, огромный, вот этакий, с теленка, – раздалось вдруг несколько голосков.
– С теленка, с настоящего теленка-с, – подскочил штабс-капитан, – я нарочно отыскал такого, самого-самого злющего, и родители его тоже огромные и самые злющие, вот этакие от полу ростом… Присядьте-с, вот здесь на кроватке у Илюши, а не то здесь на лавку.
Милости просим, гость дорогой, гость долгожданный… С Алексеем Федоровичем изволили прибыть-с?
Красоткин присел на постельке, в ногах у Илюши.
Он хоть, может быть, и приготовил дорогой, с чего развязно начать разговор, но теперь решительно потерял нитку.
– Нет… я с Перезвоном… У меня такая собака теперь, Перезвон.
Славянское имя.
Там ждет… свистну, и влетит.
Я тоже с собакой, – оборотился он вдруг к Илюше, – помнишь, старик, Жучку? – вдруг огрел он его вопросом.
Личико Илюшечки перекосилось.
Он страдальчески посмотрел на Колю.
Алеша, стоявший у дверей, нахмурился и кивнул было Коле украдкой, чтобы тот не заговаривал про Жучку, но тот не заметил или не захотел заметить.