– Ах, подарите мне!
Нет, подарите пушечку лучше мне! – вдруг, точно маленькая, начала просить маменька.
Лицо ее изобразило горестное беспокойство от боязни, что ей не подарят.
Коля смутился.
Штабс-капитан беспокойно заволновался.
– Мамочка, мамочка! – подскочил он к ней, – пушечка твоя, твоя, но пусть она будет у Илюши, потому что ему подарили, но она все равно что твоя, Илюшечка всегда тебе даст поиграть, она у вас пусть будет общая, общая…
– Нет, не хочу, чтоб общая, нет, чтобы совсем моя была, а не Илюшина, – продолжала маменька, приготовляясь уже совсем заплакать.
– Мама, возьми себе, вот возьми себе! – крикнул вдруг Илюша. – Красоткин, можно мне ее маме подарить? – обратился он вдруг с молящим видом к Красоткину, как бы боясь, чтобы тот не обиделся, что он его подарок другому дарит.
– Совершенно возможно! – тотчас же согласился Красоткин и, взяв пушечку из рук Илюши, сам и передал ее с самым вежливым поклоном маменьке.
Та даже расплакалась от умиления.
– Илюшечка, милый, вот кто мамочку свою любит! – умиленно воскликнула она и немедленно опять принялась катать пушку на своих коленях.
– Маменька, дай я тебе ручку поцелую, – подскочил к ней супруг и тотчас же исполнил намерение.
– И кто еще самый милый молодой человек, так вот этот добрый мальчик! – проговорила благодарная дама, указывая на Красоткина.
– А пороху я тебе, Илюша, теперь сколько угодно буду носить.
Мы теперь сами порох делаем.
Боровиков узнал состав: двадцать четыре части селитры, десять серы и шесть березового угля, все вместе столочь, влить воды, смешать в мякоть и протереть через барабанную шкуру – вот и порох.
– Мне Смуров про ваш порох уже говорил, а только папа говорит, что это не настоящий порох, – отозвался Илюша.
– Как не настоящий? – покраснел Коля, – у нас горит.
Я, впрочем, не знаю…
– Нет-с, я ничего-с, – подскочил вдруг с виноватым видом штабс-капитан. – Я, правда, говорил, что настоящий порох не так составляется, но это ничего-с, можно и так-с.
– Не знаю, вы лучше знаете.
Мы в помадной каменной банке зажгли, славно горел, весь сгорел, самая маленькая сажа осталась.
Но ведь это только мякоть, а если протереть через шкуру… А впрочем, вы лучше знаете, я не знаю… А Булкина отец выдрал за наш порох, ты слышал? – обратился он вдруг к Илюше.
– Слышал, – ответил Илюша. Он с бесконечным интересом и наслаждением слушал Колю. – Мы целую бутылку пороху заготовили, он под кроватью и держал.
Отец увидал.
Взорвать, говорит, может. Да и высек его тут же.
Хотел в гимназию на меня жаловаться.
Теперь со мной его не пускают, теперь со мной никого не пускают.
Смурова тоже не пускают, у всех прославился; говорят, что я «отчаянный», – презрительно усмехнулся Коля. – Это все с железной дороги здесь началось.
– Ах, мы слышали и про этот ваш пассаж! – воскликнул штабс-капитан, – как это вы там пролежали?
И неужели вы так ничего совсем не испугались, когда лежали под поездом.
Страшно вам было-с?
Штабс-капитан ужасно лисил пред Колей.
– Н-не особенно! – небрежно отозвался Коля. – Репутацию мою пуще всего здесь этот проклятый гусь подкузьмил, – повернулся он опять к Илюше. Но хоть он и корчил, рассказывая, небрежный вид, а все еще не мог совладать с собою и продолжал как бы сбиваться с тону.
– Ах, я и про гуся слышал! – засмеялся, весь сияя, Илюша, – мне рассказывали, да я не понял, неужто тебя у судьи судили?
– Самая безмозглая штука, самая ничтожная, из которой целого слона, по обыкновению, у нас сочинили, – начал развязно Коля. – Это я раз тут по площади шел, а как раз пригнали гусей.
Я остановился и смотрю на гусей.
Вдруг один здешний парень, Вишняков, он теперь у Плотниковых рассыльным служит, смотрит на меня да и говорит:
«Ты чего на гусей глядишь?»
Я смотрю на него: глупая, круглая харя, парню двадцать лет, я, знаете, никогда не отвергаю народа.
Я люблю с народом… Мы отстали от народа – это аксиома – вы, кажется, изволите смеяться, Карамазов?
– Нет, Боже сохрани, я вас очень слушаю, – с самым простодушнейшим видом отозвался Алеша, и мнительный Коля мигом ободрился.
– Моя теория, Карамазов, ясна и проста, – опять радостно заспешил он тотчас же. – Я верю в народ и всегда рад отдать ему справедливость, но отнюдь не балуя его, это sine qua.[29 - непременное условие (лат.).] Да ведь я про гуся.
Вот обращаюсь я к этому дураку и отвечаю ему:
«А вот думаю, о чем гусь думает».
Глядит он на меня совершенно глупо:
«А об чем, говорит, гусь думает?» –
«А вот видишь, говорю, телега с овсом стоит.
Из мешка овес сыплется, а гусь шею протянул под самое колесо и зерно клюет – видишь?» –
«Это я оченно вижу, говорит». –