Где я?» – пробормотал он, не скидая с плеч шубы и не снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы.
Толпа, бедность комнаты, развешанное в углу на веревке белье сбили его с толку.
Штабс-капитан согнулся перед ним в три погибели.
– Вы здесь-с, здесь-с, – бормотал он подобострастно, – вы здесь-с, у меня-с, вам ко мне-с…
– Сне-ги-рев? – произнес важно и громко доктор. – Господин Снегирев – это вы?
– Это я-с!
– А!
Доктор еще раз брезгливо оглядел комнату и сбросил с себя шубу. Всем в глаза блеснул важный орден на шее.
Штабс-капитан подхватил на лету шубу, а доктор снял фуражку.
– Где же пациент? – спросил он громко и настоятельно.
VI
Раннее развитие
– Как вы думаете, что ему скажет доктор? – скороговоркой проговорил Коля, – какая отвратительная, однако же, харя, не правда ли?
Терпеть не могу медицину!
– Илюша умрет.
Это, мне кажется, уж наверно, – грустно ответил Алеша.
– Шельмы!
Медицина шельма!
Я рад, однако, что узнал вас, Карамазов.
Я давно хотел вас узнать.
Жаль только, что мы так грустно встретились…
Коле очень бы хотелось что-то сказать еще горячее, еще экспансивнее, но как будто что-то его коробило.
Алеша это заметил, улыбнулся и пожал ему руку.
– Я давно научился уважать в вас редкое существо, – пробормотал опять Коля, сбиваясь и путаясь. – Я слышал, вы мистик и были в монастыре.
Я знаю, что вы мистик, но… это меня не остановило.
Прикосновение к действительности вас излечит… С натурами, как вы, не бывает иначе.
– Что вы называете мистиком?
От чего излечит? – удивился немного Алеша.
– Ну там Бог и прочее.
– Как, да разве вы в Бога не веруете?
– Напротив, я ничего не имею против Бога.
Конечно, Бог есть только гипотеза… но… я признаю, что он нужен, для порядка… для мирового порядка и так далее… и если б его не было, то надо бы его выдумать, – прибавил Коля, начиная краснеть.
Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас подумает, что он хочет выставить свои познания и показать, какой он «большой».
«А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания», – с негодованием подумал Коля.
И ему вдруг стало ужасно досадно.
– Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все эти препирания, – отрезал он, – можно ведь и не веруя в Бога любить человечество, как вы думаете?
Вольтер же не веровал в Бога, а любил человечество? («Опять, опять!» – подумал он про себя.)
– Вольтер в Бога верил, но, кажется, мало и, кажется, мало любил и человечество, – тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая с себе равным по летам или даже со старшим летами человеком.
Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает этот вопрос на решение.
– А вы разве читали Вольтера? – заключил Алеша.
– Нет, не то чтобы читал… Я, впрочем, «Кандида» читал, в русском переводе… в старом, уродливом переводе, смешном… (Опять, опять!)
– И поняли?
– О да, всё… то есть… почему же вы думаете, что я бы не понял?
Там, конечно, много сальностей… Я, конечно, в состоянии понять, что это роман философский и написан, чтобы провести идею… – запутался уже совсем Коля. – Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, – вдруг оборвал он ни с того ни с сего.
– Социалист? – засмеялся Алеша, – да когда это вы успели?
Ведь вам еще только тринадцать лет, кажется?
Колю скрючило.
– Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать, – так и вспыхнул он, – а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои лета?
Дело в том, каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?
– Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на убеждение возраст.