Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, – скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
– Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма.
Согласитесь в том, что, например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не правда ли?
– Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! – воскликнул Алеша.
– Помилуйте, зачем же непременно прочел?
И никто ровно не научил.
Я и сам могу… И если хотите, я не против Христа.
Это была вполне гуманная личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и, может быть, играл бы видную роль… Это даже непременно.
– Ну где, ну где вы этого нахватались!
С каким это дураком вы связались? – воскликнул Алеша.
– Помилуйте, правды не скроешь.
Я, конечно, по одному случаю, часто говорю с господином Ракитиным, но… Это еще старик Белинский тоже, говорят, говорил.
– Белинский?
Не помню.
Он этого нигде не написал.
– Если не написал, то, говорят, говорил.
Я это слышал от одного… впрочем, черт…
– А Белинского вы читали?
– Видите ли… нет… я не совсем читал, но… место о Татьяне, зачем она не пошла с Онегиным, я читал.
– Как не пошла с Онегиным?
Да разве вы это уж… понимаете?
– Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика Смурова, – раздражительно осклабился Коля. – Впрочем, пожалуйста, не думайте, что я уж такой революционер.
Я очень часто не согласен с господином Ракитиным.
Если я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин.
Я признаю, что женщина есть существо подчиненное и должна слушаться.
Les femmes tricottent,[30 - Дело женщины – вязанье (фр.).] как сказал Наполеон, – усмехнулся почему-то Коля, – и по крайней мере в этом я совершенно разделяю убеждение этого псевдовеликого человека.
Я тоже, например, считаю, что бежать в Америку из отечества – низость, хуже низости – глупость.
Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для человечества?
Именно теперь.
Целая масса плодотворной деятельности.
Так я и отвечал.
– Как отвечали?
Кому?
Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку?
– Признаюсь, меня подбивали, но я отверг.
Это, разумеется, между нами, Карамазов, слышите, никому ни слова.
Это я вам только.
Я совсем не желаю попасть в лапки Третьего отделения и брать уроки у Цепного моста,
Будешь помнить здание У Цепного моста!
Помните?
Великолепно!
Чему вы смеетесь?
Уж не думаете ли вы, что я вам все наврал? («А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и есть один этот нумер „Колокола“, а больше я из этого ничего не читал?» – мельком, но с содроганием подумал Коля.)
– Ох нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали.
Вот то-то и есть, что этого не думаю, потому что все это, увы, сущая правда!
Ну скажите, а Пушкина-то вы читали, «Онегина»-то… Вот вы сейчас говорили о Татьяне?
– Нет, еще не читал, но хочу прочесть.
Я без предрассудков, Карамазов. Я хочу выслушать и ту и другую сторону.
Зачем вы спросили?
– Так.