О, Карамазов, я глубоко несчастен.
Я воображаю иногда бог знает что, что надо мной все смеются, весь мир, и я тогда, я просто готов тогда уничтожить весь порядок вещей.
– И мучаете окружающих, – улыбнулся Алеша.
– И мучаю окружающих, особенно мать.
Карамазов, скажите, я очень теперь смешон?
– Да не думайте же про это, не думайте об этом совсем! – воскликнул Алеша. – Да и что такое смешон?
Мало ли сколько раз бывает или кажется смешным человек?
Притом же нынче почти все люди со способностями ужасно боятся быть смешными и тем несчастны.
Меня только удивляет, что вы так рано стали ощущать это, хотя, впрочем, я давно уже замечаю это и не на вас одних.
Нынче даже почти дети начали уж этим страдать.
Это почти сумасшествие.
В это самолюбие воплотился черт и залез во все поколение, именно черт, – прибавил Алеша, вовсе не усмехнувшись, как подумал было глядевший в упор на него Коля. – Вы, как и все, – заключил Алеша, – то есть как очень многие, только не надо быть таким, как все, вот что.
– Даже несмотря на то, что все такие?
– Да, несмотря на то, что все такие.
Один вы и будьте не такой.
Вы и в самом деле не такой, как все: вы вот теперь не постыдились же признаться в дурном и даже в смешном.
А нынче кто в этом сознается?
Никто, да и потребность даже перестали находить в самоосуждении.
Будьте же не такой, как все; хотя бы только вы один оставались не такой, а все-таки будьте не такой.
– Великолепно!
Я в вас не ошибся.
Вы способны утешить.
О, как я стремился к вам, Карамазов, как давно уже ищу встречи с вами!
Неужели и вы обо мне тоже думали?
Давеча вы говорили, что вы обо мне тоже думали?
– Да, я слышал об вас и об вас тоже думал… и если отчасти и самолюбие заставило вас теперь это спросить, то это ничего.
– Знаете, Карамазов, наше объяснение похоже на объяснение в любви, – каким-то расслабленным и стыдливым голосом проговорил Коля. – Это не смешно, не смешно?
– Совсем не смешно, да хоть бы и смешно, так это ничего, потому что хорошо, – светло улыбнулся Алеша.
– А знаете, Карамазов, согласитесь, что и вам самим теперь немного со мною стыдно… Я вижу по глазам, – как-то хитро, но и с каким-то почти счастьем усмехнулся Коля.
– Чего же это стыдно?
– А зачем вы покраснели?
– Да это вы так сделали, что я покраснел! – засмеялся Алеша и действительно весь покраснел. – Ну да, немного стыдно, Бог знает отчего, не знаю отчего… – бормотал он, почти даже сконфузившись.
– О, как я вас люблю и ценю в эту минуту, именно за то, что и вам чего-то стыдно со мной!
Потому что и вы точно я! – в решительном восторге воскликнул Коля.
Щеки его пылали, глаза блестели.
– Послушайте, Коля, вы, между прочим, будете и очень несчастный человек в жизни, – сказал вдруг отчего-то Алеша.
– Знаю, знаю.
Как вы это все знаете наперед! – тотчас же подтвердил Коля.
– Но в целом все-таки благословите жизнь.
– Именно! Ура!
Вы пророк!
О, мы сойдемся, Карамазов.
Знаете, меня всего более восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней.
А мы не ровня, нет, не ровня, вы выше!
Но мы сойдемся.
Знаете, я весь последний месяц говорил себе:
«Или мы разом с ним сойдемся друзьями навеки, или с первого же разу разойдемся врагами до гроба!»
– И говоря так, уж, конечно, любили меня! – весело смеялся Алеша.
– Любил, ужасно любил, любил и мечтал об вас!
И как это вы знаете все наперед?