– Да уж совсем и не ожидала!
Представь себе, к «прежнему» приревновал:
«Зачем, дескать, ты его содержишь.
Ты его, значит, содержать начала?»
Все ревнует, все меня ревнует! И спит и ест – ревнует.
К Кузьме даже раз на прошлой неделе приревновал.
– Да ведь он же знал про «прежнего»-то?
– Ну вот поди.
С самого начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг встал и начал ругать.
Срамно только сказать, что говорил.
Дурак!
Ракитка к нему пришел, как я вышла.
Может, Ракитка-то его и уськает, а?
Как ты думаешь? – прибавила она как бы рассеянно.
– Любит он тебя, вот что, очень любит.
А теперь как раз и раздражен.
– Еще бы не раздражен, завтра судят.
И шла с тем, чтоб об завтрашнем ему мое слово сказать, потому, Алеша, страшно мне даже и подумать, что завтра будет!
Ты вот говоришь, что он раздражен, да я-то как раздражена!
А он об поляке!
Экой дурак!
Вот к Максимушке небось не ревнует.
– Меня супруга моя очень тоже ревновала-с, – вставил свое словцо Максимов.
– Ну уж тебя-то, – рассмеялась нехотя Грушенька, – к кому тебя и ревновать-то?
– К горничным девушкам-с.
– Э, молчи, Максимушка, не до смеху мне теперь, даже злость берет.
На пирожки-то глаз не пяль, не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже не дам.
Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный, право, – рассмеялась она.
– Я ваших благодеяний не стою-с, я ничтожен-с, – проговорил слезящимся голоском Максимов. – Лучше бы вы расточали благодеяния ваши тем, которые нужнее меня-с.
– Эх, всякий нужен, Максимушка, и по чему узнать, кто кого нужней.
Хоть бы и не было этого поляка вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал.
Была и у него.
Так вот нарочно же и ему пошлю пирогов, я не посылала, а Митя обвинил, что посылаю, так вот нарочно же теперь пошлю, нарочно!
Ах, вот и Феня с письмом!
Ну, так и есть, опять от поляков, опять денег просят!
Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое, по своему обыкновению, письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями.
К письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский.
Таких писем и всё с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего «прежнего». Началось это с самого выздоровления Грушеньки, недели две назад.
Она знала, однако, что оба пана и во время болезни ее приходили наведываться о ее здоровье.
Первое письмо, полученное Грушенькой, было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только половину и бросила, ровно ничего не поняв.
Да и не до писем ей тогда было.
За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором пан Муссялович просил ссудить его двумя тысячами рублей на самый короткий срок.
Грушенька и это письмо оставила без ответа.
Затем последовал уже целый ряд писем, по письму в день, все так же важных и витиеватых, но в которых сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг Грушенька получила письмо, в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на которой оба и подписались.
Тогда Грушеньке стало вдруг жалко, и она, в сумерки, сбегала сама к пану.
Нашла она обоих поляков в страшной бедности, почти в нищете, без кушанья, без дров, без папирос, задолжавших хозяйке.
Двести рублей, выигранные в Мокром у Мити, куда-то быстро исчезли.
Удивило, однако же, Грушеньку, что встретили ее оба пана с заносчивою важностью и независимостью, с величайшим этикетом, с раздутыми речами.
Грушенька только рассмеялась и дала своему «прежнему» десять рублей.
Тогда же, смеясь, рассказала об этом Мите, и тот вовсе не приревновал.