Потому тут секрет, сам сказал, что секрет… Алеша, голубчик, сходи, выведай: какой это такой у них секрет, да и приди мне сказать, – вскинулась и взмолилась вдруг Грушенька, – пореши ты меня, бедную, чтоб уж знала я мою участь проклятую!
С тем и звала тебя.
– Ты думаешь, что это про тебя что-нибудь?
Так ведь тогда бы он не сказал при тебе про секрет.
– Не знаю.
Может, мне-то он и хочет сказать, да не смеет.
Предупреждает.
Секрет, дескать, есть, а какой секрет – не сказал.
– Ты сама-то что же думаешь?
– А что думаю?
Конец мне пришел, вот что думаю.
Конец мне они все трое приготовили, потому что тут Катька.
Все это Катька, от нее и идет.
«Такая она и сякая», значит, это я не такая.
Это он вперед говорит, вперед меня предупреждает.
Бросить он меня замыслил, вот и весь тут секрет!
Втроем это и придумали – Митька, Катька да Иван Федорович.
Алеша, хотела я тебя спросить давно: неделю назад он мне вдруг и открывает, что Иван влюблен в Катьку, потому что часто к той ходит.
Правду он это мне сказал или нет?
Говори по совести, режь меня.
– Я тебе не солгу.
Иван в Катерину Ивановну не влюблен, так я думаю.
– Ну, так и я тогда же подумала!
Лжет он мне, бесстыжий, вот что!
И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить.
Ведь он дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой… Только я ж ему, я ж ему!
«Ты, говорит, веришь, что я убил», – это мне-то он говорит, мне-то, это меня-то он тем попрекнул!
Бог с ним!
Ну постой, плохо этой Катьке будет от меня на суде!
Я там одно такое словечко скажу… Я там уж все скажу!
И опять она горько заплакала.
– Вот что я тебе могу твердо объявить, Грушенька, – сказал, вставая с места, Алеша, – первое то, что он тебя любит, любит более всех на свете, и одну тебя, в этом ты мне верь.
Я знаю.
Уж я знаю.
Второе то скажу тебе, что я секрета выпытывать от него не хочу, а если сам мне скажет сегодня, то прямо скажу ему, что тебе обещался сказать.
Тогда приду к тебе сегодня же и скажу.
Только… кажется мне… нет тут Катерины Ивановны и в помине, а это про другое про что-нибудь этот секрет.
И это наверно так.
И не похоже совсем, чтобы про Катерину Ивановну, так мне сдается.
А пока прощай!
Алеша пожал ей руку.
Грушенька все еще плакала.
Он видел, что она его утешениям очень мало поверила, но и то уж было ей хорошо, что хоть горе сорвала, высказалась.
Жалко ему было оставлять ее в таком состоянии, но он спешил.
Предстояло ему еще много дела.
II
Больная ножка
Первое из этих дел было в доме госпожи Хохлаковой, и он поспешил туда, чтобы покончить там поскорее и не опоздать к Мите.
Госпожа Хохлакова уже три недели как прихварывала: у ней отчего-то вспухла нога, и она хоть не лежала в постели, но все равно, днем, в привлекательном, но пристойном дезабилье полулежала у себя в будуаре на кушетке.
Алеша как-то раз заметил про себя с невинною усмешкой, что госпожа Хохлакова, несмотря на болезнь свою, стала почти щеголять: явились какие-то наколочки, бантики, распашоночки, и он смекал, почему это так, хотя и гнал эти мысли как праздные.