Постойте, как это:
Эта ножка, эта ножка Разболелася немножко…
– или как там, – вот никак не могу стихов запомнить, – у меня тут лежат, – ну я вам потом покажу, только прелесть, прелесть, и, знаете, не об одной только ножке, а и нравоучительное, с прелестною идеей, только я ее забыла, одним словом, прямо в альбом.
Ну, я, разумеется, поблагодарила, и он был видимо польщен.
Не успела поблагодарить, как вдруг входит и Петр Ильич, а Михаил Иванович вдруг насупился как ночь.
Я уж вижу, что Петр Ильич ему в чем-то помешал, потому что Михаил Иванович непременно что-то хотел сказать сейчас после стихов, я уж предчувствовала, а Петр Ильич и вошел.
Я вдруг Петру Ильичу стихи и показываю, да и не говорю, кто сочинил.
Но я уверена, я уверена, что он сейчас догадался, хотя и до сих пор не признается, а говорит, что не догадался; но это он нарочно.
Петр Ильич тотчас захохотал и начал критиковать: дрянные, говорит, стишонки, какой-нибудь семинарист написал, – да, знаете, с таким азартом, с таким азартом!
Тут ваш друг, вместо того чтобы рассмеяться, вдруг совсем и взбесился… Господи, я думала, они подерутся:
«Это я, говорит, написал.
Я, говорит, написал в шутку, потому что считаю за низость писать стихи… Только стихи мои хороши.
Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой гуманности не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств не чувствуете, вас не коснулось развитие, вы, говорит, чиновник и взятки берете!»
Тут уж я начала кричать и молить их.
А Петр Ильич, вы знаете, такой не робкий, и вдруг принял самый благородный тон: смотрит на него насмешливо, слушает и извиняется:
«Я, говорит, не знал.
Если б я знал, я бы не сказал, я бы, говорит, похвалил… Поэты, говорит, все так раздражительны…» Одним словом, такие насмешки под видом самого благородного тона.
Это он мне сам потом объяснил, что это все были насмешки, а я думала, он и в самом деле.
Только вдруг я лежу, как вот теперь пред вами, и думаю: будет или не будет благородно, если я Михаила Ивановича вдруг прогоню за то, что неприлично кричит у меня в доме на моего гостя?
И вот верите ли: лежу, закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно, и не могу решить, и мучаюсь, мучаюсь, и сердце бьется: крикнуть аль не крикнуть?
Один голос говорит: кричи, а другой говорит: нет, не кричи!
Только что этот другой голос сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в обморок.
Ну, тут, разумеется, шум.
Я вдруг встаю и говорю Михаилу Ивановичу: мне горько вам объявить, но я не желаю вас более принимать в моем доме.
Так и выгнала.
Ах, Алексей Федорович! Я сама знаю, что скверно сделала, я все лгала, я вовсе на него не сердилась, но мне вдруг, главное вдруг, показалось, что это будет так хорошо, эта сцена… Только верите ли, эта сцена все-таки была натуральна, потому что я даже расплакалась и несколько дней потом плакала, а потом вдруг после обеда все и позабыла.
Вот он и перестал ходить уже две недели, я и думаю: да неужто ж он совсем не придет?
Это еще вчера, а вдруг к вечеру приходят эти «Слухи».
Прочла и ахнула, ну кто же написал, это он написал, пришел тогда домой, сел – и написал; послал – и напечатали.
Ведь это две недели как было.
Только, Алеша, ужас я что говорю, а вовсе не говорю, об чем надо? Ах, само говорится!
– Мне сегодня ужасно как нужно поспеть вовремя к брату, – пролепетал было Алеша.
– Именно, именно!
Вы мне все напомнили!
Послушайте, что такое аффект?
– Какой аффект? – удивился Алеша.
– Судебный аффект.
Такой аффект, за который все прощают.
Что бы вы ни сделали – вас сейчас простят.
– Да вы про что это?
– А вот про что: эта Катя… Ах, это милое, милое существо, только я никак не знаю, в кого она влюблена.
Недавно сидела у меня, и я ничего не могла выпытать.
Тем более что сама начинает со мною теперь так поверхностно, одним словом, все об моем здоровье и ничего больше, и даже такой тон принимает, а я и сказала себе: ну и пусть, ну и Бог с вами… Ах да, ну так вот этот аффект: этот доктор и приехал.
Вы знаете, что приехал доктор?
Ну как вам не знать, который узнает сумасшедших, вы же и выписали, то есть не вы, а Катя.
Все Катя!
Ну так видите: сидит человек совсем не сумасшедший, только вдруг у него аффект.
Он и помнит себя и знает, что делает, а между тем он в аффекте.
Ну так вот и с Дмитрием Федоровичем, наверно, был аффект.
Это как новые суды открыли, так сейчас и узнали про аффект.