Это благодеяние новых судов.
Доктор этот был и расспрашивает меня про тот вечер, ну про золотые прииски: каков, дескать, он тогда был?
Как же не в аффекте – пришел и кричит: денег, денег, три тысячи, давайте три тысячи, а потом пошел и вдруг убил.
Не хочу, говорит, не хочу убивать, и вдруг убил.
Вот за это-то самое его и простят, что противился, а убил.
– Да ведь он же не убил, – немного резко прервал Алеша.
Беспокойство и нетерпение одолевали его все больше и больше.
– Знаю, это убил тот старик Григорий…
– Как Григорий? – вскричал Алеша.
– Он, он, это Григорий.
Дмитрий Федорович как ударил его, так он лежал, а потом встал, видит, дверь отворена, пошел и убил Федора Павловича.
– Да зачем, зачем?
– А получил аффект.
Как Дмитрий Федорович ударил его по голове, он очнулся и получил аффект, пошел и убил.
А что он говорит сам, что не убил, так этого он, может, и не помнит.
Только видите ли: лучше, гораздо лучше будет, если Дмитрий Федорович убил.
Да это так и было, хоть я и говорю, что Григорий, но это наверно Дмитрий Федорович, и это гораздо, гораздо лучше!
Ах, не потому лучше, что сын отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил, себя не помня или, лучше сказать, все помня, но не зная, как это с ним сделалось.
Нет, пусть они его простят; это так гуманно, и чтобы видели благодеяние новых судов, а я-то и не знала, а говорят, это уже давно, и как я вчера узнала, то меня это так поразило, что я тотчас же хотела за вами послать; и потом, коли его простят, то прямо его из суда ко мне обедать, а я созову знакомых, и мы выпьем за новые суды.
Я не думаю, чтоб он был опасен, притом я позову очень много гостей, так что его можно всегда вывести, если он что-нибудь, а потом он может где-нибудь в другом городе быть мировым судьей или чем-нибудь, потому что те, которые сами перенесли несчастие, всех лучше судят.
А главное, кто ж теперь не в аффекте, вы, я – все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а затем ему все прощают.
Я это недавно читала, и все доктора подтвердили.
Доктора теперь подтверждают, все подтверждают.
Помилуйте, у меня Lise в аффекте, я еще вчера от нее плакала, третьего дня плакала, а сегодня и догадалась, что это у ней просто аффект.
Ох, Lise меня так огорчает!
Я думаю, она совсем помешалась.
Зачем она вас позвала?
Она вас позвала, или вы сами к ней пришли?
– Да, она звала, и я пойду сейчас к ней, – встал было решительно Алеша.
– Ах, милый, милый Алексей Федорович, тут-то, может быть, самое главное, – вскрикнула госпожа Хохлакова, вдруг заплакав. – Бог видит, что я вам искренно доверяю Lise, и это ничего, что она вас тайком от матери позвала.
Но Ивану Федоровичу, вашему брату, простите меня, я не могу доверить дочь мою с такою легкостью, хотя и продолжаю считать его за самого рыцарского молодого человека.
А представьте, он вдруг и был у Lise, а я этого ничего и не знала.
– Как?
Что?
Когда? – ужасно удивился Алеша.
Он уж не садился и слушал стоя.
– Я вам расскажу, я для этого-то, может быть, вас и позвала, потому что я уж и не знаю, для чего вас позвала.
Вот что: Иван Федорович был у меня всего два раза по возвращении своем из Москвы, первый раз пришел как знакомый сделать визит, а в другой раз, это уже недавно, Катя у меня сидела, он и зашел, узнав, что она у меня.
Я, разумеется, и не претендовала на его частые визиты, зная, сколько у него теперь и без того хлопот, – vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa,[32 - вы понимаете, это дело и ужасная смерть вашего отца (фр.).] – только вдруг узнаю, что он был опять, только не у меня, а у Lise, это уже дней шесть тому, пришел, просидел пять минут и ушел.
А узнала я про это целых три дня спустя от Глафиры, так что это меня вдруг фрапировало.
Тотчас призываю Lise, а она смеется: он, дескать, думал, что вы спите, и зашел ко мне спросить о вашем здоровье.
Конечно, оно так и было.
Только Lise, Lise, о Боже, как она меня огорчает!
Вообразите, вдруг с ней в одну ночь – это четыре дня тому, сейчас после того, как вы в последний раз были и ушли, – вдруг с ней ночью припадок, крик, визг, истерика!
Отчего у меня никогда не бывает истерики?
Затем на другой день припадок, а потом и на третий день, и вчера, и вот вчера этот аффект.
А она мне вдруг кричит:
«Я ненавижу Ивана Федоровича, я требую, чтобы вы его не принимали, чтобы вы ему отказали от дома!»
Я обомлела при такой неожиданности и возражаю ей: с какой же стати буду я отказывать такому достойному молодому человеку и притом с такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-таки все эти истории – ведь это несчастье, а не счастие, не правда ли?
Она вдруг расхохоталась над моими словами и так, знаете, оскорбительно.