Ну я рада, думаю, что рассмешила ее, и припадки теперь пройдут, тем более что я сама хотела отказать Ивану Федоровичу за странные визиты без моего согласия и потребовать объяснения.
Только вдруг сегодня утром Лиза проснулась и рассердилась на Юлию и, представьте, ударила ее рукой по лицу.
Но ведь это монструозно, я с моими девушками на вы.
И вдруг чрез час она обнимает и целует у Юлии ноги.
Ко мне же прислала сказать, что не придет ко мне вовсе и впредь никогда не хочет ходить, а когда я сама к ней потащилась, то бросилась меня целовать и плакать и, целуя, так и выпихнула вон, ни слова не говоря, так что я так ничего и не узнала.
Теперь, милый Алексей Федорович, на вас все мои надежды, и, конечно, судьба всей моей жизни в ваших руках.
Я вас просто прошу пойти к Lise, разузнать у ней все, как вы только один умеете это сделать, и прийти рассказать мне, – мне, матери, потому что, вы понимаете, я умру, я просто умру, если все это будет продолжаться, или убегу из дома.
Я больше не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться, и тогда… и тогда будут ужасы.
Ах, Боже мой, наконец-то Петр Ильич! – вскрикнула, вся вдруг просияв, госпожа Хохлакова, завидя входящего Петра Ильича Перхотина. – Опоздали, опоздали!
Ну что, садитесь, говорите, решайте судьбу, ну что ж этот адвокат?
Куда же вы, Алексей Федорович?
– Я к Lise.
– Ах, да!
Так вы не забудете, не забудете, о чем я вас просила?
Тут судьба, судьба!
– Конечно, не забуду, если только можно… но я так опоздал, – пробормотал, поскорее ретируясь, Алеша.
– Нет, наверно, наверно заходите, а не «если можно», иначе я умру! – прокричала вслед ему госпожа Хохлакова, но Алеша уже вышел из комнаты.
III
Бесенок
Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею в ее прежнем кресле, в котором ее возили, когда она еще не могла ходить.
Она не тронулась к нему навстречу, но зоркий, острый ее взгляд так и впился в него.
Взгляд был несколько воспаленный, лицо бледно-желтое.
Алеша изумился тому, как она изменилась в три дня, даже похудела.
Она не протянула ему руки.
Он сам притронулся к ее тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча сел против нее.
– Я знаю, что вы спешите в острог, – резко проговорила Лиза, – а вас два часа задержала мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала.
– Почему вы узнали? – спросил Алеша.
– Я подслушивала.
Чего вы на меня уставились?
Хочу подслушивать и подслушиваю, ничего тут нет дурного.
Прощенья не прошу.
– Вы чем-то расстроены?
– Напротив, очень рада.
Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашей женой.
Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ принесете.
И сорок лет вам придет, и вы все так же будете мои такие записки носить.
Она вдруг засмеялась.
– В вас что-то злобное и в то же время что-то простодушное, – улыбнулся ей Алеша.
– Простодушное это то, что я вас не стыжусь.
Мало того, что не стыжусь, да и не хочу стыдиться, именно пред вами, именно вас.
Алеша, почему я вас не уважаю?
Я вас очень люблю, но я вас не уважаю.
Если б уважала, ведь не говорила бы не стыдясь, ведь так?
– Так.
– А верите вы, что я вас не стыжусь?
– Нет, не верю.
Лиза опять нервно засмеялась; говорила она скоро, быстро.
– Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог послала.
Алеша, знаете, какой вы хорошенький!
Я вас ужасно буду любить за то, что вы так скоро позволили мне вас не любить.