– Вы для чего меня сегодня звали, Lise?
– Мне хотелось вам сообщить одно мое желание.
Я хочу, чтобы меня кто-нибудь истерзал, женился на мне, а потом истерзал, обманул, ушел и уехал.
Я не хочу быть счастливою!
– Полюбили беспорядок?
– Ах, я хочу беспорядка.
Я все хочу зажечь дом.
Я воображаю, как это я подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку.
Они-то тушат, а он-то горит.
А я знаю, да молчу.
Ах, глупости!
И как скучно!
Она с отвращением махнула ручкой.
– Богато живете, – тихо проговорил Алеша.
– Лучше, что ль, бедной-то быть?
– Лучше.
– Это вам ваш монах покойный наговорил.
Это неправда.
Пусть я богата, а все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а тем никому не дам.
Ах, не говорите, не говорите ничего, – замахала она ручкой, хотя Алеша и рта не открывал, – вы мне уж прежде все это говорили, я все наизусть знаю.
Скучно.
Если я буду бедная, я кого-нибудь убью, – да и богата если буду, может быть, убью, – что сидеть-то!
А знаете, я хочу жать, рожь жать.
Я за вас выйду, а вы станьте мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите?
Вы Калганова знаете?
– Знаю.
– Он все ходит и мечтает.
Он говорит: зачем взаправду жить, лучше мечтать.
Намечтать можно самое веселое, а жить скука.
А ведь сам скоро женится, он уж и мне объяснялся в любви.
Вы умеете кубари спускать?
– Умею.
– Вот это он, как кубарь: завертеть его и спустить и стегать, стегать, стегать кнутиком: выйду за него замуж, всю жизнь буду спускать.
Вам не стыдно со мной сидеть?
– Нет.
– Вы ужасно сердитесь, что я не про святое говорю.
Я не хочу быть святою.
Что сделают на том свете за самый большой грех?
Вам это должно быть в точности известно.
– Бог осудит, – пристально вглядывался в нее Алеша.
– Вот так я и хочу.
Я бы пришла, а меня бы и осудили, а я бы вдруг всем им и засмеялась в глаза.
Я ужасно хочу зажечь дом, Алеша, наш дом, вы мне все не верите?
– Почему же?
Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень хочется зажечь что-нибудь, и они зажигают.
Это вроде болезни.
– Неправда, неправда, пусть есть дети, но я не про то.
– Вы злое принимаете за доброе: это минутный кризис, в этом ваша прежняя болезнь, может быть, виновата.
– А вы таки меня презираете!
Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать злое, а никакой тут болезни нет.