– Правда.
Лиза была чем-то ужасно поражена и на полминутку примолкла.
– Алеша, ходите ко мне, ходите ко мне чаще, – проговорила она вдруг молящим голосом.
– Я всегда, всю жизнь буду к вам приходить, – твердо ответил Алеша.
– Я ведь одному вам говорю, – начала опять Лиза. – Я себе одной говорю, да еще вам.
Вам одному в целом мире.
И вам охотнее, чем самой себе говорю.
И вас совсем не стыжусь.
Алеша, почему я вас совсем не стыжусь, совсем?
Алеша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?
– Не знаю.
– Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, чрез четыре часа.
Эка скоро!
Говорит: стонал, все стонал, а тот стоял и на него любовался.
Это хорошо!
– Хорошо?
– Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла.
Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть.
Я очень люблю ананасный компот.
Вы любите?
Алеша молчал и смотрел на нее.
Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось, глаза загорелись.
– Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в слезах.
Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние мальчики понимают), а у меня все эта мысль про компот не отстает.
Утром я послала письмо к одному человеку, чтобы непременно пришел ко мне.
Он пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, все рассказала, все, и сказала, что «это хорошо».
Он вдруг засмеялся и сказал, что это в самом деле хорошо.
Затем встал и ушел.
Всего пять минут сидел.
Презирал он меня, презирал?
Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня или нет? – выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами.
– Скажите, – проговорил в волнении Алеша, – вы сами его позвали, этого человека?
– Сама.
– Письмо ему послали?
– Письмо.
– Собственно про это спросить, про ребенка?
– Нет, совсем не про это, совсем.
А как он вошел, я сейчас про это и спросила.
Он ответил, засмеялся, встал и ушел.
– Этот человек честно с вами поступил, – тихо проговорил Алеша.
– А меня презирал?
Смеялся?
– Нет, потому что он сам, может, верит ананасному компоту.
Он тоже очень теперь болен, Lise.
– Да, верит! – засверкала глазами Лиза.
– Он никого не презирает, – продолжал Алеша. – Он только никому не верит.
Коль не верит, то, конечно, и презирает.
– Стало быть, и меня? Меня?
– И вас.
– Это хорошо, – как-то проскрежетала Лиза. – Когда он вышел и засмеялся, я почувствовала, что в презрении быть хорошо.