И мальчик с отрезанными пальчиками хорошо, и в презрении быть хорошо…
И она как-то злобно и воспаленно засмеялась Алеше в глаза.
– Знаете, Алеша, знаете, я бы хотела… Алеша, спасите меня! – вскочила она вдруг с кушетки, бросилась к нему и крепко обхватила его руками. – Спасите меня, – почти простонала она. – Разве я кому-нибудь в мире скажу, что вам говорила?
А ведь я правду, правду, правду говорила!
Я убью себя, потому что мне все гадко!
Я не хочу жить, потому что мне все гадко!
Мне все гадко, все гадко!
Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите! – закончила она в исступлении.
– Нет, люблю! – горячо ответил Алеша.
– А будете обо мне плакать, будете?
– Буду.
– Не за то, что я вашею женой не захотела быть, а просто обо мне плакать, просто?
– Буду.
– Спасибо!
Мне только ваших слез надо.
А все остальные пусть казнят меня и раздавят ногой, все, все, не исключая никого!
Потому что я не люблю никого.
Слышите, ни-ко-го!
Напротив, ненавижу!
Ступайте, Алеша, вам пора к брату! – оторвалась она от него вдруг.
– Как же вы останетесь? – почти в испуге проговорил Алеша.
– Ступайте к брату, острог запрут, ступайте, вот ваша шляпа!
Поцелуйте Митю, ступайте, ступайте!
И она с силой почти выпихнула Алешу в двери.
Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал в своей правой руке письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное и запечатанное.
Он взглянул и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову.
Он быстро поглядел на Лизу.
Лицо ее сделалось почти грозно.
– Передайте, непременно передайте! – исступленно, вся сотрясаясь, приказывала она, – сегодня, сейчас! Иначе я отравлюсь!
Я вас затем и звала!
И быстро захлопнула дверь.
Щелкнула щеколда.
Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней.
А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его.
Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь.
Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя:
– Подлая, подлая, подлая, подлая!
IV
Гимн и секрет
Было уже совсем поздно (да и велик ли ноябрьский день), когда Алеша позвонил у ворот острога.
Начинало даже смеркаться.
Но Алеша знал, что его пропустят к Мите беспрепятственно.
Все это у нас, в нашем городке, как и везде.
Сначала, конечно, по заключении всего предварительного следствия, доступ к Мите для свидания с родственниками и с некоторыми другими лицами все же был обставлен некоторыми необходимыми формальностями, но впоследствии формальности не то что ослабели, но для иных лиц, по крайней мере приходивших к Мите, как-то сами собой установились некоторые исключения.
До того что иной раз даже и свидания с заключенным в назначенной для того комнате происходили почти между четырех глаз.
Впрочем, таких лиц было очень немного: всего только Грушенька, Алеша и Ракитин.
Но к Грушеньке очень благоволил сам исправник Михаил Макарович.
У старика лежал на сердце его окрик на нее в Мокром. Потом, узнав всю суть, он изменил совсем о ней свои мысли.
И странное дело: хотя был твердо убежден в преступлении Мити, но со времени заключения его все как-то более и более смотрел на него мягче:
«С хорошею, может быть, душой был человек, а вот пропал, как швед, от пьянства и беспорядка!»