Прежний ужас сменился в сердце его какою-то жалостью.
Что же до Алеши, то исправник очень любил его и давно уже был с ним знаком, а Ракитин, повадившийся впоследствии приходить очень часто к заключенному, был одним из самых близких знакомых «исправничьих барышень», как он называл их, и ежедневно терся в их доме.
У смотрителя же острога, благодушного старика, хотя и крепкого служаки, он давал в доме уроки.
Алеша же опять-таки был особенный и стародавний знакомый и смотрителя, любившего говорить с ним вообще о «премудрости».
Ивана Федоровича, например, смотритель не то что уважал, а даже боялся, главное, его суждений, хотя сам был большим философом, разумеется «своим умом дойдя».
Но к Алеше в нем была какая-то непобедимая симпатия.
В последний год старик как раз засел за апокрифические Евангелия и поминутно сообщал о своих впечатлениях своему молодому другу.
Прежде даже заходил к нему в монастырь и толковал с ним и с иеромонахами по целым часам.
Словом, Алеше, если бы даже он и запоздал в острог, стоило пройти к смотрителю, и дело всегда улаживалось.
К тому же к Алеше все до последнего сторожа в остроге привыкли.
Караул же, конечно, не стеснял, было бы лишь дозволение начальства.
Митя из своей каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в место, назначенное для свиданий.
Войдя в комнату, Алеша как раз столкнулся с Ракитиным, уже уходившим от Мити.
Оба они громко говорили.
Митя, провожая его, чему-то очень смеялся, а Ракитин как будто ворчал.
Ракитин, особенно в последнее время, не любил встречаться с Алешей, почти не говорил с ним, даже и раскланивался с натугой.
Завидя теперь входящего Алешу, он особенно нахмурил брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый застегиванием своего большого теплого с меховым воротником пальто.
Потом тотчас же принялся искать свой зонтик.
– Своего бы не забыть чего, – пробормотал он, единственно чтобы что-нибудь сказать.
– Ты чужого-то чего не забудь! – сострил Митя и тотчас же сам расхохотался своей остроте.
Ракитин мигом вспылил.
– Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не Ракитину! – крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости.
– Чего ты?
Я пошутил! – вскрикнул Митя, – фу, черт!
Вот они все таковы, – обратился он к Алеше, кивая на быстро уходившего Ракитина, – то все сидел, смеялся и весел был, а тут вдруг и вскипел!
Тебе даже и головой не кивнул, совсем, что ли, вы рассорились?
Что ты так поздно?
Я тебя не то что ждал, а жаждал все утро.
Ну да ничего!
Наверстаем.
– Что он к тебе так часто повадился?
Подружился ты с ним, что ли? – спросил Алеша, кивая тоже на дверь, в которую убрался Ракитин.
– С Михаилом-то подружился?
Нет, не то чтоб.
Да и чего, свинья!
Считает, что я… подлец.
Шутки тоже не понимают – вот что в них главное.
Никогда не поймут шутки. Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я тогда к острогу подъезжал и на острожные стены смотрел.
Но умный человек, умный.
Ну, Алексей, пропала теперь моя голова!
Он сел на скамейку и посадил с собою рядом Алешу.
– Да, завтра суд.
Что ж, неужели же ты так совсем не надеешься, брат? – с робким чувством проговорил Алеша.
– Ты это про что? – как-то неопределенно глянул на него Митя, – ах, ты про суд!
Ну, черт!
Мы до сих пор все с тобой о пустяках говорили, вот все про этот суд, а я об самом главном с тобою молчал.
Да, завтра суд, только я не про суд сказал, что пропала моя голова. Голова не пропала, а то, что в голове сидело, то пропало.
Что ты на меня с такою критикой в лице смотришь?
– Про что ты это, Митя?
– Идеи, идеи, вот что!