Да ведь гордился-то стишонками как!
Самолюбие-то у них, самолюбие!
«На выздоровление больной ножки моего предмета» – это он такое заглавие придумал – резвый человек!
Уж какая ж эта ножка, Ножка, вспухшая немножко!
Доктора к ней ездят, лечат, И бинтуют, и калечат.
Не по ножкам я тоскую, — Пусть их Пушкин воспевает: По головке я тоскую, Что идей не понимает. Понимала уж немножко, Да вот ножка помешала!
Пусть же вылечится ножка, Чтоб головка понимала.
Свинья, чистая свинья, а игриво у мерзавца вышло!
И действительно «гражданскую»-то всучил.
А как рассердился, когда его выгнали.
Скрежетал!
– Он уже отмстил, – сказал Алеша. – Он про Хохлакову корреспонденцию написал.
И Алеша рассказал ему наскоро о корреспонденции в газете «Слухи».
– Это он, он! – подтвердил Митя нахмурившись, – это он!
Эти корреспонденции… я ведь знаю… то есть сколько низостей было уже написано, про Грушу, например!..
И про ту тоже, про Катю… Гм!
Он озабоченно прошелся по комнате.
– Брат, мне нельзя долго оставаться, – сказал, помолчав, Алеша. – Завтра ужасный, великий день для тебя: Божий суд над тобой совершится… и вот я удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем…
– Нет, не удивляйся, – горячо перебил Митя. – Что же мне о смердящем этом псе говорить, что ли?
Об убийце?
Довольно мы с тобой об этом переговорили.
Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей!
Его Бог убьет, вот увидишь, молчи!
Он в волнении подошел к Алеше и вдруг поцеловал его.
Глаза его загорелись.
– Ракитин этого не поймет, – начал он весь как бы в каком-то восторге, – а ты, ты все поймешь.
Оттого и жаждал тебя.
Видишь, я давно хотел тебе многое здесь, в этих облезлых стенах выразить, но молчал о главнейшем: время как будто все еще не приходило.
Дождался теперь последнего срока, чтобы тебе душу вылить.
Брат, я в себе в эти два последние месяца нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек!
Был заключен во мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром.
Страшно!
И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, не боюсь я этого вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошел от меня воскресший человек!
Можно найти и там, в рудниках, под землею, рядом с собой, в таком же каторжном и убийце человеческое сердце и сойтись с ним, потому что и там можно жить, и любить, и страдать!
Можно возродить и воскресить в этом каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание, возродить ангела, воскресить героя!
А их ведь много, их сотни, и все мы за них виноваты!
Зачем мне тогда приснилось «дитё» в такую минуту?
«Отчего бедно дитё?»
Это пророчество мне было в ту минуту!
За «дитё» и пойду.
Потому что все за всех виноваты.
За всех «дитё», потому что есть малые дети и большие дети. Все – «дитё».
За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти.
Я не убил отца, но мне надо пойти.
Принимаю!
Мне это здесь все пришло… вот в этих облезлых стенах.
А их ведь много, их там сотни, подземных-то, с молотками в руках.
О да, мы будем в цепях, и не будет воли, но тогда, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость, без которой человеку жить невозможно, а Богу быть, ибо Бог дает радость, это его привилегия, великая… Господи, истай человек в молитве!
Как я буду там под землей без Бога?
Врет Ракитин: если Бога с земли изгонят, мы под землей его сретим!