У него идея.
Не в моих размерах.
Но он молчит.
Я думаю, он масон.
Я его спрашивал – молчит.
В роднике у него хотел водицы испить – молчит.
Один только раз одно словечко сказал.
– Что сказал? – поспешно поднял Алеша.
– Я ему говорю: стало быть, все позволено, коли так?
Он нахмурился:
«Федор Павлович, говорит, папенька наш, был поросенок, но мыслил он правильно».
Вот ведь что отмочил.
Только всего и сказал.
Это уже почище Ракитина.
– Да, – горько подтвердил Алеша. – Когда он у тебя был?
– Об этом после, теперь другое.
Я об Иване не говорил тебе до сих пор почти ничего.
Откладывал до конца.
Когда эта штука моя здесь кончится и скажут приговор, тогда тебе кое-что расскажу, все расскажу.
Страшное тут дело одно… А ты будешь мне судья в этом деле.
А теперь и не начинай об этом, теперь молчок.
Вот ты говоришь об завтрашнем, о суде, а веришь ли, я ничего не знаю.
– Ты с этим адвокатом говорил?
– Что адвокат!
Я ему про все говорил.
Мягкая шельма, столичная. Бернар!
Только не верит мне ни на сломанный грош.
Верит, что я убил, вообрази себе, – уж я вижу.
«Зачем же, спрашиваю, в таком случае вы меня защищать приехали?»
Наплевать на них.
Тоже доктора выписали, сумасшедшим хотят меня показать.
Не позволю!
Катерина Ивановна «свой долг» до конца исполнить хочет. С натуги! – Митя горько усмехнулся. – Кошка!
Жестокое сердце!
А ведь она знает, что я про нее сказал тогда в Мокром, что она «великого гнева» женщина!
Передали.
Да, показания умножились, как песок морской!
Григорий стоит на своем.
Григорий честен, но дурак.
Много людей честных благодаря тому, что дураки. Это – мысль Ракитина.
Григорий мне враг.
Иного выгоднее иметь в числе врагов, чем друзей.
Говорю это про Катерину Ивановну.
Боюсь, ох боюсь, что она на суде расскажет про земной поклон после четырех-то тысяч пятисот!
До конца отплатит, последний кодрант.
Не хочу ее жертвы! Устыдят они меня на суде!
Как-то вытерплю.
Сходи к ней, Алеша, попроси ее, чтобы не говорила этого на суде. Аль нельзя?
Да черт, все равно, вытерплю!
А ее не жаль.