Сама желает.
Поделом вору мука.
Я, Алексей, свою речь скажу. – Он опять горько усмехнулся. – Только… только Груша-то, Груша-то, Господи!
Она-то за что такую муку на себя теперь примет! – воскликнул он вдруг со слезами. – Убивает меня Груша, мысль о ней убивает меня, убивает!
Она давеча была у меня…
– Она мне рассказывала. Она очень была сегодня тобою огорчена.
– Знаю.
Черт меня дери за характер.
Приревновал!
Отпуская раскаялся, целовал ее.
Прощенья не попросил.
– Почему не попросил? – воскликнул Алеша.
Митя вдруг почти весело рассмеялся.
– Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь у любимой женщины за вину свою прощения просить!
У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты пред ней виноват!
Потому женщина – это, брат, черт знает что такое, уж в них-то я по крайней мере знаю толк!
Ну попробуй пред ней сознаться в вине, «виноват, дескать, прости, извини»: тут-то и пойдет град попреков!
Ни за что не простит прямо и просто, а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже не было, все возьмет, ничего не забудет, своего прибавит, и тогда уж только простит.
И это еще лучшая, лучшая из них!
Последние поскребки выскребет и всё тебе на голову сложит – такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит, во всех до единой, в этих ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно!
Видишь, голубчик, я откровенно и просто скажу: всякий порядочный человек должен быть под башмаком хоть у какой-нибудь женщины.
Таково мое убеждение; не убеждение, а чувство.
Мужчина должен быть великодушен, и мужчину это не замарает.
Героя даже не замарает, Цезаря не замарает!
Ну, а прощения все-таки не проси, никогда и ни за что.
Помни правило: преподал тебе его брат твой Митя, от женщин погибший.
Нет, уж я лучше без прощения Груше чем-нибудь заслужу.
Благоговею я пред ней, Алексей, благоговею!
Не видит только она этого, нет, все ей мало любви.
И томит она меня, любовью томит.
Что прежде!
Прежде меня только изгибы инфернальные томили, а теперь я всю ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал!
Повенчают ли нас?
А без того я умру от ревности.
Так и снится что-нибудь каждый день… Что она тебе обо мне говорила?
Алеша повторил все давешние речи Грушеньки.
Митя выслушал подробно, многое переспросил и остался доволен.
– Так не сердится, что ревную, – воскликнул он. – Прямо женщина!
«У меня у самой жестокое сердце».
Ух, люблю таких, жестоких-то, хотя и не терплю, когда меня ревнуют, не терплю!
Драться будем.
Но любить, – любить ее буду бесконечно.
Повенчают ли нас?
Каторжных разве венчают?
Вопрос.
А без нее я жить не могу…
Митя нахмуренно прошелся по комнате.
В комнате становилось почти темно.
Он вдруг стал страшно озабочен.
– Так секрет, говорит, секрет?