У меня, дескать, втроем против нее заговор, и «Катька», дескать, замешана.
Нет, брат Грушенька, это не то.
Ты тут маху дала, своего глупенького женского маху!
Алеша, голубчик, эх, куда ни шло!
Открою я тебе наш секрет!
Он оглянулся во все стороны, быстро вплоть подошел к стоявшему пред ним Алеше и зашептал ему с таинственным видом, хотя по-настоящему их никто не мог слышать: старик сторож дремал в углу на лавке, а до караульных солдат ни слова не долетало.
– Я тебе всю нашу тайну открою! – зашептал спеша Митя. – Хотел потом открыть, потому что без тебя разве могу на что решиться?
Ты у меня все.
Я хоть и говорю, что Иван над нами высший, но ты у меня херувим.
Только твое решение решит.
Может, ты-то и есть высший человек, а не Иван.
Видишь, тут дело совести, дело высшей совести – тайна столь важная, что я справиться сам не смогу и все отложил до тебя.
А все-таки теперь рано решать, потому надо ждать приговора: приговор выйдет, тогда ты и решишь судьбу.
Теперь не решай; я тебе сейчас скажу, ты услышишь, но не решай.
Стой и молчи.
Я тебе не все открою.
Я тебе только идею скажу, без подробностей, а ты молчи.
Ни вопроса, ни движения, согласен?
А впрочем, Господи, куда я дену глаза твои?
Боюсь, глаза твои скажут решение, хотя бы ты и молчал.
Ух, боюсь!
Алеша, слушай: брат Иван мне предлагает бежать.
Подробностей не говорю: все предупреждено, все может устроиться.
Молчи, не решай.
В Америку с Грушей.
Ведь я без Груши жить не могу!
Ну как ее ко мне там не пустят?
Каторжных разве венчают?
Брат Иван говорит, что нет.
А без Груши что я там под землей с молотком-то?
Я себе только голову раздроблю этим молотком!
А с другой стороны, совесть-то?
От страдания ведь убежал!
Было указание – отверг указание, был путь очищения – поворотил налево кругом.
Иван говорит, что в Америке «при добрых наклонностях» можно больше пользы принести, чем под землей.
Ну, а гимн-то наш подземный где состоится?
Америка что, Америка опять суета!
Да и мошенничества тоже, я думаю, много в Америке-то.
От распятья убежал!
Потому ведь говорю тебе, Алексей, что ты один понять это можешь, а больше никто, для других это глупости, бред, вот все то, что я тебе про гимн говорил.
Скажут, с ума сошел аль дурак.
А я не сошел с ума, да и не дурак.
Понимает про гимн и Иван, ух понимает, только на это не отвечает, молчит.
Гимну не верит.
Не говори, не говори: я ведь вижу, как ты смотришь: ты уж решил!
Не решай, пощади меня, я без Груши жить не могу, подожди суда!
Митя кончил как исступленный.
Он держал Алешу обеими руками за плечи и так и впился в его глаза своим жаждущим, воспаленным взглядом.
– Каторжных разве венчают? – повторил он в третий раз, молящим голосом.
Алеша слушал с чрезвычайным удивлением и глубоко был потрясен.