– Я за сумасшедший дом и за сумасшедших не отвечаю, – тотчас же озлобленно ответил Миусов, – но зато избавлю себя от вашего общества, Федор Павлович, и поверьте, что навсегда.
Где этот давешний монах?..
Но «этот монах», то есть тот, который приглашал их давеча на обед к игумену, ждать себя не заставил.
Он тут же встретил гостей, тотчас же как они сошли с крылечка из кельи старца, точно дожидал их все время.
– Сделайте одолжение, почтенный отец, засвидетельствуйте все мое глубокое уважение отцу игумену и извините меня лично, Миусова, пред его высокопреподобием в том, что по встретившимся внезапно непредвиденным обстоятельствам ни за что не могу иметь честь принять участие в его трапезе, несмотря на все искреннейшее желание мое, – раздражительно проговорил монаху Петр Александрович.
– А ведь непредвиденное-то обстоятельство – это ведь я! – сейчас же подхватил Федор Павлович. – Слышите, отец, это Петр Александрович со мной не желает вместе оставаться, а то бы он тотчас пошел.
И пойдете, Петр Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену, и – доброго вам аппетита!
Знайте, что это я уклонюсь, а не вы.
Домой, домой, дома поем, а здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший родственник.
– Не родственник я вам и никогда им не был, низкий вы человек!
– Я нарочно и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства уклоняетесь, хотя все-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам докажу; за тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся, если хочешь, и ты.
Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь явиться к отцу игумену, надо извиниться в том, что мы с вами там накутили…
– Да правда ли, что вы уезжаете?
Не лжете ли вы?
– Петр Александрович, как же бы я посмел после того, что случилось!
Увлекся, простите, господа, увлекся!
И, кроме того, потрясен!
Да и стыдно.
Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого – как у собачки Фидельки.
У меня – как у собачки Фидельки.
Обробел!
Ну как после такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать?
Стыдно, не могу, извините!
«Черт его знает, а ну как обманывает!» – остановился в раздумье Миусов, следя недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом.
Тот обернулся и, заметив, что Петр Александрович за ним следит, послал ему рукою поцелуй.
– Вы-то идете к игумену? – отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича.
– Почему же нет?
К тому же я особенно приглашен игуменом еще вчерашнего дня.
– К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, – все с тою же горькою раздражительностью продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. – Хоть там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это не мы… Как вы думаете?
– Да, надо разъяснить, что это не мы.
К тому же батюшки не будет, – заметил Иван Федорович.
– Да еще же бы с вашим батюшкой!
Проклятый этот обед!
И однако, все шли.
Монашек молчал и слушал.
Дорогой через песок он только раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса опоздали.
Ему не ответили.
Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана Федоровича.
«А ведь идет на обед как ни в чем не бывало! – подумал он. – Медный лоб и карамазовская совесть».
VII
Семинарист-карьерист
Алеша довел своего старца в спаленку и усадил на кровать.
Это была очень маленькая комнатка с необходимою мебелью; кровать была узенькая, железная, а на ней вместо тюфяка один только войлок.
В уголку, у икон, стоял налой, а на нем лежали крест и Евангелие.
Старец опустился на кровать в бессилии; глаза его блестели, и дышал он трудно.
Усевшись, он пристально и как бы обдумывая нечто посмотрел на Алешу.
– Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши.
Ты там нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи.
– Благословите здесь остаться, – просящим голосом вымолвил Алеша.
– Ты там нужнее.