– Скажи мне одно, – проговорил он, – Иван очень настаивает, и кто это выдумал первый?
– Он, он выдумал, он настаивает!
Он ко мне все не ходил и вдруг пришел неделю назад и прямо с этого начал.
Страшно настаивает.
Не просит, а велит.
В послушании не сомневается, хотя я ему все мое сердце, как тебе, вывернул и про гимн говорил.
Он мне рассказал, как и устроит, все сведения собрал, но это потом.
До истерики хочет.
Главное деньги: десять тысяч, говорит, тебе на побег, а двадцать тысяч на Америку, а на десять тысяч, говорит, мы великолепный побег устроим.
– И мне отнюдь не велел передавать? – переспросил снова Алеша.
– Отнюдь, никому, а главное, тебе: тебе ни за что!
Боится, верно, что ты как совесть предо мной станешь.
Не говори ему, что я тебе передал.
Ух, не говори!
– Ты прав, – решил Алеша, – решить невозможно раньше приговора суда.
После суда сам и решишь; тогда сам в себе нового человека найдешь, он и решит.
– Нового человека аль Бернара, тот и решит по-бернаровски! Потому, кажется, я и сам Бернар презренный! – горько осклабился Митя.
– Но неужели, неужели, брат, ты так уж совсем не надеешься оправдаться?
Митя судорожно вскинул вверх плечами и отрицательно покачал головой.
– Алеша, голубчик, тебе пора! – вдруг заспешил он. – Смотритель закричал на дворе, сейчас сюда будет.
Нам поздно, беспорядок.
Обними меня поскорей, поцелуй, перекрести меня, голубчик, перекрести на завтрашний крест…
Они обнялись и поцеловались.
– А Иван-то, – проговорил вдруг Митя, – бежать-то предложил, а сам ведь верит, что я убил!
Грустная усмешка выдавилась на его губах.
– Ты спрашивал его: верит он или нет? – спросил Алеша.
– Нет, не спрашивал.
Хотел спросить, да не смог, силы не хватило.
Да все равно, я ведь по глазам вижу.
Ну, прощай!
Еще раз поцеловались наскоро, и Алеша уже было вышел, как вдруг Митя кликнул его опять:
– Становись предо мной, вот так.
И он опять крепко схватил Алешу обеими руками за плечи.
Лицо его стало вдруг совсем бледно, так что почти в темноте это было страшно заметно.
Губы перекосились, взгляд впился в Алешу.
– Алеша, говори мне полную правду, как пред Господом Богом: веришь ты, что я убил, или не веришь?
Ты-то, сам-то ты, веришь или нет?
Полную правду, не лги! – крикнул он ему исступленно.
Алешу как бы всего покачнуло, а в сердце его, он слышал это, как бы прошло что-то острое.
– Полно, что ты… – пролепетал было он как потерянный.
– Всю правду, всю, не лги! – повторил Митя.
– Ни единой минуты не верил, что ты убийца, – вдруг вырвалось дрожащим голосом из груди Алеши, и он поднял правую руку вверх, как бы призывая Бога в свидетели своих слов.
Блаженство озарило мгновенно все лицо Мити.
– Спасибо тебе! – выговорил он протяжно, точно испуская вздох после обморока. – Теперь ты меня возродил… Веришь ли: до сих пор боялся спросить тебя, это тебя-то, тебя!
Ну иди, иди!
Укрепил ты меня на завтра, благослови тебя Бог!
Ну, ступай, люби Ивана! – вырвалось последним словом у Мити.
Алеша вышел весь в слезах.
Такая степень мнительности Мити, такая степень недоверия его даже к нему, к Алеше, – все это вдруг раскрыло пред Алешей такую бездну безвыходного горя и отчаяния в душе его несчастного брата, какой он и не подозревал прежде.
Глубокое, бесконечное сострадание вдруг охватило и измучило его мгновенно.