Он стоял и как бы что-то обдумывал.
Странная усмешка кривила его губы.
– Брат, – дрожащим голосом начал опять Алеша, – я сказал тебе это потому, что ты моему слову поверишь, я знаю это.
Я тебе на всю жизнь это слово сказал: не ты!
Слышишь, на всю жизнь.
И это Бог положил мне на душу тебе это сказать, хотя бы ты с сего часа навсегда возненавидел меня…
Но Иван Федорович, по-видимому, совсем уже успел овладеть собой.
– Алексей Федорович, – проговорил он с холодною усмешкой, – я пророков и эпилептиков не терплю; посланников Божиих особенно, вы это слишком знаете.
С сей минуты я с вами разрываю и, кажется, навсегда.
Прошу сей же час, на этом же перекрестке, меня оставить.
Да вам и в квартиру по этому проулку дорога.
Особенно поберегитесь заходить ко мне сегодня!
Слышите?
Он повернулся и, твердо шагая, пошел прямо, не оборачиваясь.
– Брат, – крикнул ему вслед Алеша, – если что-нибудь сегодня с тобой случится, подумай прежде всего обо мне!..
Но Иван не ответил.
Алеша стоял на перекрестке у фонаря, пока Иван не скрылся совсем во мраке.
Тогда он повернул и медленно направился к себе по переулку.
И он, и Иван Федорович квартировали особо, на разных квартирах: ни один из них не захотел жить в опустевшем доме Федора Павловича.
Алеша нанимал меблированную комнату в семействе одних мещан; Иван же Федорович жил довольно от него далеко и занимал просторное и довольно комфортное помещение во флигеле одного хорошего дома, принадлежавшего одной небедной вдове чиновнице.
Но прислуживала ему в целом флигеле всего только одна древняя, совсем глухая старушонка, вся в ревматизмах, ложившаяся в шесть часов вечера и встававшая в шесть часов утра.
Иван Федорович стал до странности в эти два месяца нетребователен и очень любил оставаться совсем один.
Даже комнату, которую занимал, он сам убирал, а в остальные комнаты своего помещения даже и заходил редко.
Дойдя до ворот своего дома и уже взявшись за ручку звонка, он остановился.
Он почувствовал, что весь еще дрожит злобною дрожью.
Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры, в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик, в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу на кухню за супом и которой Смердяков пел тогда свои песни и играл на гитаре.
Прежний домик свой она продала и теперь проживала с матерью почти в избе, а больной, почти умирающий Смердяков, с самой смерти Федора Павловича поселился у них.
Вот к нему-то и направился теперь Иван Федорович, влекомый одним внезапным и непобедимым соображением.
VI
Первое свидание со Смердяковым
Это уже в третий раз шел Иван Федорович говорить со Смердяковым по возвращении своем из Москвы.
В первый раз после катастрофы он видел его и говорил с ним сейчас же в первый день своего приезда, затем посетил его еще раз две недели спустя.
Но после этого второго раза свидания свои со Смердяковым прекратил, так что теперь с лишком месяц, как он уже не видал его и почти ничего не слыхал о нем.
Воротился же тогда Иван Федорович из Москвы уже на пятый только день после смерти родителя, так что не застал и гроба его: погребение совершилось как раз накануне его приезда.
Причина замедления Ивана Федоровича заключалась в том, что Алеша, не зная в точности его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса, телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович сейчас же по прибытии в Москву к ним зайдет.
Но он к ним зашел лишь на четвертый день по приезде и, прочтя телеграмму, тотчас же, конечно, сломя голову полетел к нам.
У нас первого встретил Алешу, но, переговорив с ним, был очень изумлен, что тот даже и подозревать не хочет Митю, а прямо указывает на Смердякова как на убийцу, что было вразрез всем другим мнениям в нашем городе.
Повидав затем исправника, прокурора, узнав подробности обвинения и ареста, он еще более удивился на Алешу и приписал его мнение лишь возбужденному до последней степени братскому чувству и состраданию его к Мите, которого Алеша, как и знал это Иван, очень любил.
Кстати, промолвим лишь два слова раз навсегда о чувствах Ивана к брату Дмитрию Федоровичу: он его решительно не любил и много-много что чувствовал к нему иногда сострадание, но и то смешанное с большим презрением, доходившим до гадливости.
Митя весь, даже всею своею фигурой, был ему крайне несимпатичен.
На любовь к нему Катерины Ивановны Иван смотрел с негодованием.
С подсудимым Митей он, однако же, увиделся тоже в первый день своего прибытия, и это свидание не только не ослабило в нем убеждения в его виновности, а даже усилило его.
Брата он нашел тогда в беспокойстве, в болезненном волнении.
Митя был многоречив, но рассеян и раскидчив, говорил очень резко, обвинял Смердякова и страшно путался.
Более всего говорил все про те же три тысячи, которые «украл» у него покойник.
«Деньги мои, они были мои, – твердил Митя, – если б я даже украл их, то был бы прав».
Все улики, стоявшие против него, почти не оспаривал и если толковал факты в свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо – вообще как будто даже и не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив, сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился.
Над свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и уверял, что это «черт отворил».
Но никаких связных объяснений этому факту не мог представить.
Он даже успел оскорбить в это первое свидание Ивана Федоровича, резко сказав ему, что не тем его подозревать и допрашивать, которые сами утверждают, что «все позволено».