– Дался вам этот самый погреб!
Я тогда, как в этот погреб полез, то в страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни от кого уже защиты не ждал в целом мире.
Лезу я тогда в этот самый погреб и думаю:
«Вот сейчас придет, вот она ударит, провалюсь али нет?», и от самого этого сумления вдруг схватила меня в горле эта самая неминучая спазма-с… ну и полетел.
Все это самое и весь разговор наш предыдущий с вами-с, накануне того дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил и про погреб-с, – все это я в подробности открыл господину доктору Герценштубе и следователю Николаю Парфеновичу, и все они в протокол записали-с.
А здешний доктор господин Варвинский так пред всеми ими особо настаивали, что так именно от думы оно и произошло, от самой то есть той мнительности, «что вот, дескать, упаду аль не упаду?»
А она тут и подхватила.
Так и записали-с, что беспременно этому так и надо было произойти, от единого то есть моего страху-с.
Проговорив это, Смердяков, как бы измученный утомлением, глубоко перевел дыхание.
– Так ты уж это объявлял в показании? – спросил несколько опешенный Иван Федорович.
Он именно хотел было пугнуть его тем, что объявит про их тогдашний разговор, а оказалось, что тот уж и сам все объявил.
– Чего мне бояться?
Пускай всю правду истинную запишут, – твердо произнес Смердяков.
– И про наш разговор с тобой у ворот все до слова рассказал?
– Нет, не то чтобы все до слова-с.
– А что представляться в падучей умеешь, как хвастался мне тогда, тоже сказал?
– Нет, этого тоже не сказал-с.
– Скажи ты мне теперь, для чего ты меня тогда в Чермашню посылал?
– Боялся, что в Москву уедете, в Чермашню все же ближе-с.
– Врешь, ты сам приглашал меня уехать: уезжайте, говорил, от греха долой!
– Это я тогда по единому к вам дружеству и по сердечной моей преданности, предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи.
Только себя больше вашего сожалел-с.
Потому и говорил: уезжайте от греха, чтобы вы поняли, что дома худо будет, и остались бы родителя защитить.
– Так ты бы прямее сказал, дурак! – вспыхнул вдруг Иван Федорович.
– Как же бы я мог тогда прямее сказать-с?
Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли осердиться.
Я, конечно, опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович не сделали какого скандалу, и самые эти деньги не унесли, так как их все равно что за свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством кончится?
Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с.
Где же и вам угадать было, сударь?
– Так если сам говоришь, что нельзя было угадать, как же я мог догадаться и остаться?
Что ты путаешь? – вдумываясь, проговорил Иван Федорович.
– А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю вместо этой Москвы-с.
– Да как тут догадаться!
Смердяков казался очень утомленным и опять помолчал с минуту.
– Тем самым-с догадаться могли-с, что коли я вас от Москвы в Чермашню отклоняю, то, значит, присутствия вашего здесь желаю ближайшего, потому что Москва далеко, а Дмитрий Федорович, знамши, что вы недалеко, не столь ободрены будут.
Да и меня могли в большей скорости, в случае чего, приехать и защитить, ибо сам я вам на болезнь Григория Васильича к тому же указывал, да и то, что падучей боюсь.
А объяснив вам про эти стуки, по которым к покойному можно было войти, и что они Дмитрию Федоровичу через меня все известны, думал, что вы уже сами тогда догадаетесь, что они что-нибудь непременно совершат, и не то что в Чермашню, а и вовсе останетесь.
«Он очень связно говорит, – подумал Иван Федорович, – хоть и мямлит; про какое же Герценштубе говорил расстройство способностей?»
– Хитришь ты со мной, черт тебя дери! – воскликнул он, осердившись.
– А я, признаться, тогда подумал, что вы уж совсем догадались, – с самым простодушным видом отпарировал Смердяков.
– Кабы догадался, так остался бы! – вскричал Иван Федорович, опять вспыхнув.
– Ну-с, а я-то думал, что вы, обо всем догадамшись, скорее как можно уезжаете лишь от греха одного, чтобы только убежать куда-нибудь, себя спасая от страху-с.
– Ты думал, что все такие же трусы, как ты?
– Простите-с, подумал, что и вы, как и я.
– Конечно, надо было догадаться, – волновался Иван, – да я и догадывался об чем-нибудь мерзком с твоей стороны… Только ты врешь, опять врешь, – вскричал он, вдруг припомнив. – Помнишь, как ты к тарантасу тогда подошел и мне сказал:
«С умным человеком и поговорить любопытно».
Значит, рад был, что я уезжаю, коль похвалил?
Смердяков еще и еще раз вздохнул.
В лице его как бы показалась краска.
– Если был рад, – произнес он, несколько задыхаясь, – то тому единственно, что не в Москву, а в Чермашню согласились.