Потому все же ближе; а только я вам те самые слова не в похвалу тогда произнес, а в попрек-с.
Не разобрали вы этого-с.
– В какой попрек?
– А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите, потому что меня за эти три тысячи всегда могли притянуть, что я их украл-с.
– Черт тебя дери! – опять обругался Иван. – Стой: ты про знаки, про стуки эти, следователю и прокурору объявил?
– Все как есть объявил-с.
Иван Федорович опять про себя удивился.
– Если я подумал тогда об чем, – начал он опять, – то это про мерзость какую-нибудь единственно с твоей стороны.
Дмитрий мог убить, но что он украдет – я тогда не верил… А с твоей стороны всякой мерзости ждал.
Сам же ты мне сказал, что притворяться в падучей умеешь, для чего ты это сказал?
– По единому моему простодушию. Да и никогда я в жизни не представлялся в падучей нарочно, а так только, чтоб похвалиться пред вами, сказал.
Одна глупость-с.
Полюбил я вас тогда очень и был с вами по всей простоте.
– Брат прямо тебя обвиняет, что ты убил и что ты украл.
– Да им что же больше остается? – горько осклабился Смердяков, – и кто же им поверит после всех тех улик?
Дверь-то Григорий Васильевич отпертую видели-с, после этого как же-с.
Да что уж, Бог с ними!
Себя спасая, дрожат…
Он тихо помолчал и вдруг, как бы сообразив, прибавил:
– Ведь вот-с, опять это самое: они на меня свалить желают, что это моих рук дело-с, – это я уже слышал-с, – а вот хоть бы это самое, что я в падучей представляться мастер: ну сказал ли бы я вам наперед, что представляться умею, если б у меня в самом деле какой замысел тогда был на родителя вашего?
Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь дураком, чтобы вперед на себя такую улику сказать, да еще сыну родному, помилуйте-с?!
Похоже это на вероятие?
Это, чтоб это могло быть-с, так, напротив, совсем никогда-с.
Вот теперь этого нашего с вами разговору никто не слышит, кроме самого этого Провидения-с, а если бы вы сообщили прокурору и Николаю Парфеновичу, так тем самым могли бы меня вконец защитить-с: ибо что за злодей за такой, коли заранее столь простодушен?
Все это рассудить очень могут.
– Слушай, – встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом Смердякова и прерывая разговор, – я тебя вовсе не подозреваю и даже считаю смешным обвинять… напротив, благодарен тебе, что ты меня успокоил.
Теперь иду, но опять зайду.
Пока прощай, выздоравливай.
Не нуждаешься ли в чем?
– Во всем благодарен-с.
Марфа Игнатьевна не забывает меня-с и во всем способствует, коли что мне надо, по прежней своей доброте.
Ежедневно навещают добрые люди.
– До свидания.
Я, впрочем, про то, что ты притвориться умеешь, не скажу… да и тебе советую не показывать, – проговорил вдруг почему-то Иван.
– Оченно понимаю-с.
А коли вы этого не покажете, то и я-с всего нашего с вами разговору тогда у ворот не объявлю…
Тут случилось так, что Иван Федорович вдруг вышел и, только пройдя уже шагов десять по коридору, вдруг почувствовал, что в последней фразе Смердякова заключался какой-то обидный смысл.
Он хотел было уже вернуться, но это только мелькнуло, и, проговорив:
«Глупости!» – он поскорее пошел из больницы.
Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти напротив.
Почему так было – он не хотел тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях.
Ему поскорее хотелось как бы что-то забыть.
Затем в следующие несколько дней он уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее ознакомился со всеми удручавшими того уликами.
Были показания самых ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери.
Про Перхотина, про трактир, про лавку Плотниковых, про свидетелей в Мокром и говорить было нечего.
Главное, удручали подробности.
Известие о тайных «стуках» поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и показание Григория об отворенной двери.
Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ночь лежал у них за перегородкой, «трех шагов от нашей постели не было», и что хоть и спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет:
«Все время стонал, беспрерывно стонал».
Поговорив с Герценштубе и сообщив ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку.