Там миру нет.
Прислужишь и пригодишься.
Подымутся беси, молитву читай.
И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место. Запомни сие, юноша.
Как только сподобит Бог преставиться мне – и уходи из монастыря.
Совсем иди.
Алеша вздрогнул.
– Чего ты?
Не здесь твое место пока.
Благословляю тебя на великое послушание в миру.
Много тебе еще странствовать.
И ожениться должен будешь, должен.
Все должен будешь перенести, пока вновь прибудеши.
А дела много будет.
Но в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя.
С тобой Христос.
Сохрани его, и он сохранит тебя.
Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь.
Вот тебе завет: в горе счастья ищи.
Работай, неустанно работай.
Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать с тобой, но не только дни, а и часы мои сочтены.
В лице Алеши опять изобразилось сильное движение.
Углы губ его тряслись.
– Чего же ты снова? – тихо улыбнулся старец. – Пусть мирские слезами провожают своих покойников, а мы здесь отходящему отцу радуемся.
Радуемся и молим о нем.
Оставь же меня. Молиться надо.
Ступай и поспеши.
Около братьев будь.
Да не около одного, а около обоих.
Старец поднял руку благословить.
Возражать было невозможно, хотя Алеше чрезвычайно хотелось остаться.
Хотелось ему еще спросить, и даже с языка срывался вопрос: «Что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию?» – но он не посмел спросить.
Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил, если бы можно было.
Но значит, не было на то его воли.
А поклон этот страшно поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл.
Таинственный, а может быть, и ужасный.
Когда он вышел за ограду скита, чтобы поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился на месте: пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего столь близкую кончину свою.
Что предрекал, да еще с такою точностию, старец, то должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому свято.
Но как же он останется без него, как же будет он не видеть его, не слышать его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, Господи!
Давно уже Алеша не испытывал такой тоски.
Он пошел поскорее лесом, отделявшим скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они давили его, стал смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной дорожки.
Переход был не длинен, шагов в пятьсот, не более; в этот час никто бы не мог и повстречаться, но вдруг на первом изгибе дорожки он заметил Ракитина.
Тот поджидал кого-то.
– Не меня ли ждешь? – спросил, поравнявшись с ним, Алеша.
– Именно тебя, – усмехнулся Ракитин. – Поспешаешь к отцу игумену. Знаю; у того стол.
С самого того времени, как архиерея с генералом Пахатовым принимал, помнишь, такого стола еще не было.
Я там не буду, а ты ступай, соусы подавай.
Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит?
Я вот что хотел спросить.
– Какой сон?