Убью себя, а сначала все-таки пса.
Вырву у него три и брошу тебе.
Хоть подлец пред тобой, а не вор!
Жди трех тысяч.
У пса под тюфяком, розовая ленточка.
Не я вор, а вора моего убью.
Катя, не гляди презрительно: Димитрий не вор, а убийца!
Отца убил и себя погубил, чтобы стоять и гордости твоей не выносить.
И тебя не любить.
РР. S. Ноги твои целую, прощай!
РР. SS. Катя, моли Бога, чтобы дали люди деньги.
Тогда не буду в крови, а не дадут – в крови!
Убей меня!
Раб и враг
Д. Карамазов».
Когда Иван прочел «документ», то встал убежденный.
Значит, убил брат, а не Смердяков.
Не Смердяков, то, стало быть, и не он, Иван.
Письмо это вдруг получило в глазах его смысл математический.
Никаких сомнений в виновности Мити быть для него не могло уже более.
Кстати, подозрения о том, что Митя мог убить вместе со Смердяковым, у Ивана никогда не было, да это не вязалось и с фактами.
Иван был вполне успокоен.
На другое утро он лишь с презрением вспоминал о Смердякове и о насмешках его.
Чрез несколько дней даже удивлялся, как мог он так мучительно обидеться его подозрениями.
Он решился презреть его и забыть.
Так прошел месяц.
О Смердякове он не расспрашивал больше ни у кого, но слышал мельком, раза два, что тот очень болен и не в своем рассудке.
«Кончит сумасшествием», – сказал раз про него молодой врач Варвинский, и Иван это запомнил.
В последнюю неделю этого месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо.
С приехавшим пред самым судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил советоваться.
И именно в это же время отношения его к Катерине Ивановне обострились до крайней степени.
Это были какие-то два влюбленные друг в друга врага.
Возвраты Катерины Ивановны к Мите, мгновенные, но сильные, уже приводили Ивана в совершенное исступление.
Странно, что до самой последней сцены, описанной нами у Катерины Ивановны, когда пришел к ней от Мити Алеша, он, Иван, не слыхал от нее ни разу во весь месяц сомнений в виновности Мити, несмотря на все ее «возвраты» к нему, которые он так ненавидел.
Замечательно еще и то, что он, чувствуя, что ненавидит Митю с каждым днем все больше и больше, понимал в то же время, что не за «возвраты» к нему Кати ненавидел его, а именно за то, что он убил отца!
Он чувствовал и сознавал это сам вполне.
Тем не менее дней за десять пред судом он ходил к Мите и предложил ему план бегства, – план, очевидно, еще задолго задуманный.
Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому шагу, виновата была и некоторая незаживавшая в сердце его царапина от одного словечка Смердякова, что будто бы ему, Ивану, выгодно, чтоб обвинили брата, ибо сумма по наследству от отца возвысится тогда для него с Алешей с сорока на шестьдесят тысяч.
Он решился пожертвовать тридцатью тысячами с одной своей стороны, чтоб устроить побег Мити.
Возвращаясь тогда от него, он был страшно грустен и смущен: ему вдруг начало чувствоваться, что он хочет побега не для того только, чтобы пожертвовать на это тридцать тысяч и заживить царапину, а и почему-то другому.
«Потому ли, что в душе и я такой же убийца?» – спросил было он себя.
Что-то отдаленное, но жгучее язвило его душу.
Главное же, во весь этот месяц страшно страдала его гордость, но об этом потом… Взявшись за звонок своей квартиры после разговора с Алешей и порешив вдруг идти к Смердякову, Иван Федорович повиновался одному особливому, внезапно вскипевшему в груди его негодованию.
Он вдруг вспомнил, как Катерина Ивановна сейчас только воскликнула ему при Алеше:
«Это ты, только ты один уверил меня, что он (то есть Митя) убийца!»
Вспомнив это, Иван даже остолбенел: никогда в жизни не уверял он ее, что убийца Митя, напротив, еще себя подозревал тогда пред нею, когда воротился от Смердякова.
Напротив, это она, она ему выложила тогда «документ» и доказала виновность брата!
И вдруг она же теперь восклицает:
«Я сама была у Смердякова!»
Когда была?