– Не хочу лимонаду, – сказал он. – Обо мне потом.
Садись и говори: как ты это сделал?
Все говори…
– Вы бы пальто хоть сняли-с, а то весь взопреете.
Иван Федорович, будто теперь только догадавшись, сорвал пальто и бросил его, не сходя со стула, на лавку.
– Говори же, пожалуйста, говори!
Он как бы утих.
Он уверенно ждал, что Смердяков все теперь скажет.
– Об том, как это было сделано-с? – вздохнул Смердяков. – Самым естественным манером сделано было-с, с ваших тех самых слов…
– Об моих словах потом, – прервал опять Иван, но уже не крича, как прежде, твердо выговаривая слова и как бы совсем овладев собою. – Расскажи только в подробности, как ты это сделал.
Все по порядку.
Ничего не забудь.
Подробности, главное подробности. Прошу.
– Вы уехали, я упал тогда в погреб-с…
– В падучей или притворился?
– Понятно, что притворился-с.
Во всем притворился.
С лестницы спокойно сошел-с, в самый низ-с, и спокойно лег-с, а как лег, тут и завопил. И бился, пока вынесли.
– Стой!
И все время, и потом, и в больнице все притворялся?
– Никак нет-с.
На другой же день, наутро, до больницы еще, ударила настоящая, и столь сильная, что уже много лет таковой не бывало.
Два дня был в совершенном беспамятстве.
– Хорошо, хорошо.
Продолжай дальше.
– Положили меня на эту койку-с, я так и знал, что за перегородку-с, потому Марфа Игнатьевна во все разы, как я болен, всегда меня на ночь за эту самую перегородку у себя в помещении клали-с.
Нежные они всегда ко мне были с самого моего рождения-с.
Ночью стонал-с, только тихо.
Все ожидал Дмитрия Федоровича.
– Как ждал, к себе?
– Зачем ко мне.
В дом их ждал, потому сумления для меня уже не было никакого в том, что они в эту самую ночь прибудут, ибо им, меня лишимшись и никаких сведений не имемши, беспременно приходилось самим в дом влезть через забор-с, как они умели-с, и что ни есть совершить.
– А если бы не пришел?
– Тогда ничего бы и не было-с.
Без них не решился бы.
– Хорошо, хорошо… говори понятнее, не торопись, главное – ничего не пропускай!
– Я ждал, что они Федора Павловича убьют-с… это наверно-с. Потому я их уже так приготовил… в последние дни-с… а главное – те знаки им стали известны.
При ихней мнительности и ярости, что в них за эти дни накопилась, беспременно через знаки в самый дом должны были проникнуть-с.
Это беспременно. Я так их и ожидал-с.
– Стой, – прервал Иван, – ведь если б он убил, то взял бы деньги и унес; ведь ты именно так должен был рассуждать?
Что ж тебе-то досталось бы после него?
Я не вижу.
– Так ведь деньги-то бы они никогда и не нашли-с.
Это ведь их только я научил, что деньги под тюфяком.
Только это была неправда-с.
Прежде в шкатунке лежали, вот как было-с.
А потом я Федора Павловича, так как они мне единственно во всем человечестве одному доверяли, научил пакет этот самый с деньгами в угол за образа перенесть, потому что там совсем никто не догадается, особенно коли спеша придет.
Так он там, пакет этот, у них в углу за образами и лежал-с.
А под тюфяком так и смешно бы их было держать вовсе, в шкатунке по крайней мере под ключом.
А здесь все теперь поверили, что будто бы под тюфяком лежали.