Ты меня не приведешь в исступление, как в прошлый раз.
Мне только чего-то стыдно… Я хочу ходить по комнате… Я тебя иногда не вижу и голоса твоего даже не слышу, как в прошлый раз, но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому что это я, я сам говорю, а не ты!
Не знаю только, спал ли я в прошлый раз или видел тебя наяву?
Вот я обмочу полотенце холодною водой и приложу к голове, и авось ты испаришься.
Иван Федорович прошел в угол, взял полотенце, исполнил, как сказал, и с мокрым полотенцем на голове стал ходить взад и вперед по комнате.
– Мне нравится, что мы с тобой прямо стали на ты, – начал было гость.
– Дурак, – засмеялся Иван, – что ж я вы, что ли, стану тебе говорить.
Я теперь весел, только в виске болит… и темя… только, пожалуйста, не философствуй, как в прошлый раз.
Если не можешь убраться, то ври что-нибудь веселое.
Сплетничай, ведь ты приживальщик, так сплетничай.
Навяжется же такой кошмар!
Но я не боюсь тебя.
Я тебя преодолею.
Не свезут в сумасшедший дом!
– C’est charmant,[35 - Это восхитительно (фр.).] приживальщик.
Да я именно в своем виде.
Кто ж я на земле, как не приживальщик?
Кстати, я ведь слушаю тебя и немножко дивлюсь: ей-богу, ты меня как будто уже начинаешь помаленьку принимать за нечто и в самом деле, а не за твою только фантазию, как стоял на том в прошлый раз…
– Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду, – как-то яростно даже вскричал Иван. – Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак.
Я только не знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое время надобно прострадать.
Ты моя галлюцинация.
Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых.
С этой стороны ты мог бы быть даже мне любопытен, если бы только мне было время с тобой возиться…
– Позволь, позволь, я тебя уличу: давеча у фонаря, когда ты вскинулся на Алешу и закричал ему:
«Ты от него узнал!
Почему ты узнал, что он ко мне ходит?»
Это ведь ты про меня вспоминал.
Стало быть, одно маленькое мгновеньице ведь верил же, верил, что я действительно есмь, – мягко засмеялся джентльмен.
– Да, это была слабость природы… но я не мог тебе верить.
Я не знаю, спал ли я или ходил прошлый раз.
Я, может быть, тогда тебя только во сне видел, а вовсе не наяву…
– А зачем ты давеча с ним так сурово, с Алешей-то?
Он милый; я пред ним за старца Зосиму виноват.
– Молчи про Алешу!
Как ты смеешь, лакей! – опять засмеялся Иван.
– Бранишься, а сам смеешься – хороший знак.
Ты, впрочем, сегодня гораздо со мной любезнее, чем в прошлый раз, и я понимаю отчего: это великое решение…
– Молчи про решение! – свирепо вскричал Иван.
– Понимаю, понимаю, c’est noble, c’est charmant,[36 - это благородно, это прекрасно (фр.).] ты идешь защищать завтра брата и приносишь себя в жертву… c’est chevaleresque.[37 - это по-рыцарски (фр.).]
– Молчи, я тебе пинков надаю!
– Отчасти буду рад, ибо тогда моя цель достигнута: коли пинки, значит, веришь в мой реализм, потому что призраку не дают пинков.
Шутки в сторону: мне ведь все равно, бранись, коли хочешь, но все же лучше быть хоть каплю повежливее, хотя бы даже со мной.
А то дурак да лакей, ну что за слова!
– Браня тебя, себя браню! – опять засмеялся Иван, – ты – я, сам я, только с другою рожей.
Ты именно говоришь то, что я уже мыслю… и ничего не в силах сказать мне нового!
– Если я схожусь с тобою в мыслях, то это делает мне только честь, – с деликатностью и достоинством проговорил джентльмен.
– Только всё скверные мои мысли берешь, а главное – глупые.
Ты глуп и пошл.
Ты ужасно глуп.
Нет, я тебя не вынесу!