Что мне делать, что мне делать! – проскрежетал Иван.
– Друг мой, я все-таки хочу быть джентльменом и чтобы меня так и принимали, – в припадке некоторой чисто приживальщицкой и уже вперед уступчивой и добродушной амбиции начал гость. – Я беден, но… не скажу, что очень честен, но… обыкновенно в обществе принято за аксиому, что я падший ангел.
Ей-богу, не могу представить, каким образом я мог быть когда-нибудь ангелом.
Если и был когда, то так давно, что не грешно и забыть.
Теперь я дорожу лишь репутацией порядочного человека и живу как придется, стараясь быть приятным.
Я людей люблю искренно – о, меня во многом оклеветали!
Здесь, когда временами я к вам переселяюсь, моя жизнь протекает вроде чего-то как бы и в самом деле, и это мне более всего нравится.
Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм.
Тут у вас все очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас все какие-то неопределенные уравнения!
Я здесь хожу и мечтаю.
Я люблю мечтать.
К тому же на земле я становлюсь суеверен – не смейся, пожалуйста: мне именно это-то и нравится, что я становлюсь суеверен.
Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить, можешь ты это представить, и люблю с купцами и попами париться.
Моя мечта это – воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит.
Мой идеал – войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей-богу так.
Тогда предел моим страданиям.
Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла, я пошел и в воспитательном доме себе оспу привил – если б ты знал, как я был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!..
Да ты не слушаешь.
Знаешь, ты что-то очень сегодня не по себе, – помолчал немного джентльмен. – Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору… ну, как твое здоровье?
Что тебе доктор сказал?
– Дурак! – отрезал Иван.
– Зато ты-то как умен.
Ты опять бранишься?
Я ведь не то чтоб из участия, а так.
Пожалуй, не отвечай.
Теперь вот ревматизмы опять пошли…
– Дурак, – повторил опять Иван.
– Ты все свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих пор вспоминаю.
– У черта ревматизм?
– Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь.
Воплощаюсь, так и принимаю последствия.
Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto.[38 - Я сатана, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).]
– Как, как? Сатана sum et nihil humanum… это неглупо для черта!
– Рад, что наконец угодил.
– А ведь это ты взял не у меня, – остановился вдруг Иван как бы пораженный, – это мне никогда в голову не приходило, это странно…
– C’est du nouveau n’est ce pas?[39 - Это ново, не правда ли? (лат.)] На этот раз я поступлю честно и объясню тебе.
Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты, попы… Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит.
Ну вот так и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже вовсе не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар, и больше ничего.
– Лжешь. Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон.
– Друг мой, сегодня я взял особую методу, я потом тебе растолкую.
Постой, где же я остановился?
Да, вот я тогда простудился, только не у вас, а еще там…
– Где там?
Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не можешь уйти? – почти в отчаянии воскликнул Иван.
Он оставил ходить, сел на диван, опять облокотился на стол и стиснул обеими руками голову.
Он сорвал с себя мокрое полотенце и с досадой отбросил его: очевидно, не помогало.
– У тебя расстроены нервы, – заметил джентльмен с развязно-небрежным, но совершенно дружелюбным, однако, видом, – ты сердишься на меня даже за то, что я мог простудиться, а между тем произошло оно самым естественным образом.
Я тогда поспешал на один дипломатический вечер к одной высшей петербургской даме, которая метила в министры.
Ну, фрак, белый галстук, перчатки, и, однако, я был еще бог знает где, и, чтобы попасть к вам на землю, предстояло еще перелететь пространство… конечно, это один только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете.
Духи не замерзают, но уж когда воплотился, то… словом, светренничал, и пустился, а ведь в пространствах-то этих, в эфире-то, в воде-то этой, яже бе над твердию, – ведь это такой мороз… то есть какое мороз – это уж и морозом назвать нельзя, можешь представить: сто пятьдесят градусов ниже нуля!