Я, впрочем, во все это не ввязываюсь, не я сотворял, не я и в ответе.
Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь.
Мы эту комедию понимаем: я, например, прямо и просто требую себе уничтожения.
Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет.
Если бы на земле было все благоразумно, то ничего бы и не произошло.
Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия.
Вот и служу скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу.
Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В этом их и трагедия.
Ну и страдают, конечно, но… все же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь.
Без страдания какое было бы в ней удовольствие – все обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато.
Ну а я?
Я страдаю, а все же не живу.
Я икс в неопределенном уравнении.
Я какой-то призрак жизни, который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец, как и назвать себя.
Ты смеешься… нет, ты не смеешься, ты опять сердишься.
Ты вечно сердишься, тебе бы все только ума, а я опять-таки повторю тебе, что я отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и Богу свечки ставить.
– Уж и ты в Бога не веришь? – ненавистно усмехнулся Иван.
– То есть как тебе это сказать, если ты только серьезно…
– Есть Бог или нет? – опять со свирепою настойчивостью крикнул Иван.
– А, так ты серьезно?
Голубчик мой, ей-богу, не знаю, вот великое слово сказал.
– Не знаешь, а Бога видишь?
Нет, ты не сам по себе, ты – я, ты есть я и более ничего!
Ты дрянь, ты моя фантазия!
– То есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо.
Je pense donc je suis,[42 - Я мыслю, следовательно, я существую (фр.).] это я знаю наверно, остальное же все, что кругом меня, все эти миры, Бог и даже сам сатана – все это для меня не доказано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично… словом, я быстро прерываю, потому что ты, кажется, сейчас драться вскочишь.
– Лучше бы ты какой анекдот! – болезненно проговорил Иван.
– Анекдот есть и именно на нашу тему, то есть это не анекдот, а так, легенда.
Ты вот укоряешь меня в неверии: «видишь-де, а не веришь».
Но, друг мой, ведь не я же один таков, у нас там все теперь помутились, и всё от ваших наук.
Еще пока были атомы, пять чувств, четыре стихии, ну тогда все кое-как клеилось.
Атомы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас, что вы там открыли у себя «химическую молекулу», да «протоплазму», да черт знает что еще – так у нас и поджали хвосты.
Просто сумбур начался; главное – суеверие, сплетни; сплетен ведь и у нас столько же, сколько у вас, даже капельку больше, а, наконец, и доносы, у нас ведь тоже есть такое одно отделение, где принимают известные «сведения».
Так вот эта дикая легенда, еще средних наших веков – не ваших, а наших – и никто-то ей не верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то есть опять-таки не ваших, а наших купчих.
Все, что у вас есть, – есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено.
Легенда-то эта об рае.
Был, дескать, здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, «все отвергал, законы, совесть, веру», а главное – будущую жизнь.
Помер, думал, что прямо во мрак и смерть, ан перед ним – будущая жизнь.
Изумился и вознегодовал:
«Это, говорит, противоречит моим убеждениям».
Вот его за это и присудили… то есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда… присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке квадриллион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадриллион, то тогда ему отворят райские двери и все простят…
– А какие муки у вас на том свете, кроме-то квадриллиона? – с каким-то странным оживлением прервал Иван.
– Какие муки?
Ах, и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне все больше нравственные пошли, «угрызения совести» и весь этот вздор.
Это тоже от вас завелось, от «смягчения ваших нравов».
Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе.
Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась совесть и честь… То-то вот реформы-то на неприготовленную-то почву, да еще списанные с чужих учреждений, – один только вред!
Древний огонек-то лучше бы.
Ну, так вот этот осужденный на квадриллион постоял, посмотрел и лег поперек дороги:
«Не хочу идти, из принципа не пойду!»