Сколько, например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно!
Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правды: одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя.
И еще неизвестно, которая будет почище… Ты заснул?
– Еще бы, – злобно простонал Иван, – все, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного, как падаль, – ты мне же подносишь как какую-то новость!
– Не потрафил и тут!
А я-то думал тебя даже литературным изложением прельстить: эта «осанна»-то в небе, право, недурно ведь у меня вышло?
Затем сейчас этот саркастический тон а la Гейне, а, не правда ли?
– Нет, я никогда не был таким лакеем!
Почему же душа моя могла породить такого лакея, как ты?
– Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает, под названием: «Великий инквизитор»… Я его только и имел в виду!
– Я тебе запрещаю говорить о «Великом инквизиторе», – воскликнул Иван, весь покраснев от стыда.
– Ну, а «Геологический-то переворот»?
Помнишь?
Вот это так уж поэмка!
– Молчи, или я убью тебя!
– Это меня-то убьешь?
Нет, уж извини, выскажу.
Я и пришел, чтоб угостить себя этим удовольствием.
О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни друзей моих!
«Там новые люди, – решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь, – они полагают разрушить все и начать с антропофагии.
Глупцы, меня не спросились!
По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело!
С этого, с этого надобно начинать – о слепцы, ничего не понимающие!
Раз человечество отречется поголовно от Бога (а я верю, что этот период – параллель геологическим периодам – совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое.
Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире.
Человек возвеличится духом Божеской, титанической гордости и явится человеко-бог.
Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных.
Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог.
Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды.
Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную»… ну и прочее, и прочее в том же роде.
Премило!
Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал дрожать всем телом.
Голос продолжал:
– Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель: возможно ли, чтобы такой период наступил когда-нибудь или нет?
Если наступит, то все решено, и человечество устроится окончательно.
Но так как, ввиду закоренелой глупости человеческой, это, пожалуй, еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах.
В этом смысле ему «все позволено».
Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится.
Для Бога не существует закона!
Где станет Бог – там уже место Божие!
Где стану я, там сейчас же будет первое место… «все дозволено», и шабаш!
Все это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины?
Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил…
Гость говорил, очевидно увлекаясь своим красноречием, все более и более возвышая голос и насмешливо поглядывая на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора.
– Ah, mais c’est bête enfin![46 - Ах, но это же глупо, наконец! (фр.)] – воскликнул тот, вскакивая с дивана и смахивая пальцами с себя брызги чаю, – вспомнил Лютерову чернильницу!
Сам же меня считает за сон и кидается стаканами в сон!
Это по-женски!
А ведь я так и подозревал, что ты делал только вид, что заткнул свои уши, а ты слушал…
В раму окна вдруг раздался со двора твердый и настойчивый стук.
Иван Федорович вскочил с дивана.