Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он – сладострастник.
Вот его определение и вся внутренняя суть.
Это отец ему передал свое подлое сладострастие.
Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты девственник?
Ведь и ты Карамазов!
Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления доведено.
Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и следят… с ножами за сапогом.
Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый.
– Ты про эту женщину ошибаешься.
Дмитрий ее… презирает, – как-то вздрагивая, проговорил Алеша.
– Грушеньку-то?
Нет, брат, не презирает.
Уж когда невесту свою въявь на нее променял, то не презирает.
Тут… тут, брат, нечто, чего ты теперь не поймешь.
Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток – зарежет, будучи верен – изменит.
Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но ведь не одни ножки… Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и презирал Грушеньку.
И презирает, да оторваться не может.
– Я это понимаю, – вдруг брякнул Алеша.
– Быдто?
И впрямь, стало быть, ты это понимаешь, коли так с первого слова брякнул, что понимаешь, – с злорадством проговорил Ракитин. – Ты это нечаянно брякнул, это вырвалось.
Тем драгоценнее признание: стало быть, тебе уж знакомая тема, об этом уж думал, о сладострастье-то.
Ах ты, девственник!
Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно!
Девственник, а уж такую глубину прошел, – я тебя давно наблюдаю.
Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне – стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор.
По отцу сладострастник, по матери юродивый.
Чего дрожишь?
Аль правду говорю?
Знаешь что: Грушенька просила меня: «Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску стащу».
Да ведь как просила-то: приведи да приведи!
Подумал только: чем ты это ей так любопытен?
Знаешь, необычайная и она женщина тоже!
– Кланяйся, скажи, что не приду, – криво усмехнулся Алеша. – Договаривай, Михаил, о чем зачал, я тебе потом мою мысль скажу.
– Чего тут договаривать, все ясно.
Все это, брат, старая музыка.
Если уж и ты сладострастника в себе заключаешь, то что же брат твой Иван, единоутробный?
Ведь и он Карамазов.
В этом весь ваш карамазовский вопрос заключается: сладострастники, стяжатели и юродивые!
Брат твой Иван теперь богословские статейки пока в шутку по какому-то глупейшему неизвестному расчету печатает, будучи сам атеистом, и в подлости этой сам сознается – брат твой этот, Иван.
Кроме того, от братца Мити невесту себе отбивает, ну и этой цели кажется, что достигнет.
Да еще как: с согласия самого Митеньки, потому что Митенька сам ему невесту свою уступает, чтобы только отвязаться от нее да уйти поскорей к Грушеньке.
И все это при всем своем благородстве и бескорыстии, заметь себе это.
Вот эти-то люди самые роковые и есть!
Черт вас разберет после этого: сам подлость свою сознает и сам в подлость лезет!
Слушай дальше: Митеньке теперь пересекает дорогу старикашка отец.
Ведь тот по Грушеньке с ума вдруг сошел, ведь у него слюна бежит, когда на нее глядит только.
Ведь это он только из-за нее одной в келье сейчас скандал такой сделал, за то только, что Миусов ее беспутною тварью назвать осмелился.
Влюбился хуже кошки.
Прежде она ему тут только по делишкам каким-то темным да кабачным на жалованье прислуживала, а теперь вдруг догадался и разглядел, остервенился, с предложениями лезет, не с честными конечно.
Ну и столкнутся же они, папенька с сыночком, на этой дорожке.