От жажды жить!
Почему это я знал, что Смердяков повесился?
Да, это он мне сказал…
– И ты твердо уверен, что кто-то тут сидел? – спросил Алеша.
– Вон на том диване, в углу.
Ты бы его прогнал.
Да ты же его и прогнал: он исчез, как ты явился.
Я люблю твое лицо, Алеша.
Знал ли ты, что я люблю твое лицо?
А он – это я, Алеша, я сам.
Все мое низкое, все мое подлое и презренное!
Да, я «романтик», он это подметил… хоть это и клевета.
Он ужасно глуп, но он этим берет.
Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня.
Он все дразнил меня, что я в него верю, и тем заставил меня его слушать.
Он надул меня, как мальчишку.
Он мне, впрочем, сказал про меня много правды.
Я бы никогда этого не сказал себе.
Знаешь, Алеша, знаешь, – ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван, – я бы очень желал, чтоб он в самом деле был он, а не я!
– Он тебя измучил, – сказал Алеша, с состраданием смотря на брата.
– Дразнил меня!
И знаешь, ловко, ловко:
«Совесть!
Что совесть?
Я сам ее делаю.
Зачем же я мучаюсь?
По привычке.
По всемирной человеческой привычке за семь тысяч лет.
Так отвыкнем и будем боги».
Это он говорил, это он говорил!
– А не ты, не ты? – ясно смотря на брата, неудержимо вскричал Алеша. – Ну и пусть его, брось его и забудь о нем!
Пусть он унесет с собою все, что ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит!
– Да, но он зол.
Он надо мной смеялся.
Он был дерзок, Алеша, – с содроганием обиды проговорил Иван. – Но он клеветал на меня, он во многом клеветал.
Лгал мне же на меня же в глаза.
«О, ты идешь совершить подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил отца…»
– Брат, – прервал Алеша, – удержись: не ты убил.
Это неправда!
– Это он говорит, он, а он это знает:
«Ты идешь совершить подвиг добродетели, а в добродетель-то и не веришь – вот что тебя злит и мучит, вот отчего ты такой мстительный».
Это он мне про меня говорил, а он знает, что говорит…
– Это ты говоришь, а не он! – горестно воскликнул Алеша, – и говоришь в болезни, в бреду, себя мучая!
– Нет, он знает, что говорит.
Ты, говорит, из гордости идешь, ты станешь и скажешь: «Это я убил, и чего вы корчитесь от ужаса, вы лжете!
Мнение ваше презираю, ужас ваш презираю».
Это он про меня говорит, и вдруг говорит:
«А знаешь, тебе хочется, чтоб они тебя похвалили: преступник, дескать, убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и признался!»
Вот это так уж ложь, Алеша! – вскричал вдруг Иван, засверкав глазами. – Я не хочу, чтобы меня смерды хвалили! Это он солгал, Алеша, солгал, клянусь тебе!
Я бросил в него за это стаканом, и он расшибся об его морду.