– Брат, успокойся, перестань! – упрашивал Алеша.
– Нет, он умеет мучить, он жесток, – продолжал, не слушая, Иван. – Я всегда предчувствовал, зачем он приходит.
«Пусть, говорит, ты шел из гордости, но ведь все же была и надежда, что уличат Смердякова и сошлют в каторгу, что Митю оправдают, а тебя осудят лишь нравственно (слышишь, он тут смеялся!), а другие так и похвалят.
Но вот умер Смердяков, повесился – ну и кто ж тебе там на суде теперь-то одному поверит?
А ведь ты идешь, идешь, ты все-таки пойдешь, ты решил, что пойдешь.
Для чего же ты идешь после этого?»
Это страшно, Алеша, я не могу выносить таких вопросов.
Кто смеет мне задавать такие вопросы!
– Брат, – прервал Алеша, замирая от страха, но все еще как бы надеясь образумить Ивана, – как же мог он говорить тебе про смерть Смердякова до моего прихода, когда еще никто и не знал о ней, да и времени не было никому узнать?
– Он говорил, – твердо произнес Иван, не допуская и сомнения. – Он только про это и говорил, если хочешь.
«И добро бы ты, говорит, в добродетель верил: пусть не поверят мне, для принципа иду.
Но ведь ты поросенок, как Федор Павлович, и что тебе добродетель?
Для чего же ты туда потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит?
А потому что ты сам не знаешь, для чего идешь!
О, ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего идешь!
И будто ты решился?
Ты еще не решился.
Ты всю ночь будешь сидеть и решать: идти или нет?
Но ты все-таки пойдешь и знаешь, что пойдешь, сам знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит.
Пойдешь, потому что не смеешь не пойти.
Почему не смеешь, – это уж сам угадай, вот тебе загадка!»
Встал и ушел.
Ты пришел, а он ушел.
Он меня трусом назвал, Алеша!
Le mot de l’ènigme,[48 - Отгадка в том (фр.).] что я трус!
«Не таким орлам воспарять над землей!» Это он прибавил, это он прибавил!
И Смердяков это же говорил.
Его надо убить!
Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать начнет!
«Идешь, чтоб тебя похвалили» – это зверская ложь!
И ты тоже презираешь меня, Алеша.
Теперь я тебя опять возненавижу.
И изверга ненавижу, и изверга ненавижу!
Не хочу спасать изверга, пусть сгниет в каторге!
Гимн запел!
О, завтра я пойду, стану пред ними и плюну им всем в глаза!
Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать по комнате.
Алеша вспомнил давешние слова его:
«Как будто я сплю наяву… Хожу, говорю и вижу, а сплю».
Именно как будто это совершалось теперь.
Алеша не отходил от него.
Мелькнула было у него мысль бежать к доктору и привесть того, но он побоялся оставить брата одного: поручить его совсем некому было.
Наконец Иван мало-помалу стал совсем лишаться памяти.
Он все продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже совсем нескладно. Даже плохо выговаривал слова и вдруг сильно покачнулся на месте. Но Алеша успел поддержать его.
Иван дал себя довести до постели, Алеша кое-как раздел его и уложил.
Сам просидел над ним еще часа два.
Больной спал крепко, без движения, тихо и ровно дыша.
Алеша взял подушку и лег на диване не раздеваясь.
Засыпая, помолился о Мите и об Иване.
Ему становилась понятною болезнь Ивана: